Страница произведения | Литературный сайт

ИГРУШКА

2019-08-04 04:15:20
Жанры: Реальная-проза, Фэнтези, Приключения, Публицистика, Философия, Политика
Оценка 0 Ваша оценка


  Восстановить связь времён. Вывести россиян из состояния инфантилизма.

 


 

Размышляя над тем как назвать роман, я думал, думал да и назвал его именно так: «Игрушка». Почему? Да потому, что дети лучше и быстрее развиваются, с помощью всяческих занимательно-развлекательных приспособлений. Взрослые придумали для них развивающие игры. Так вот - данный роман-трилогия и есть такая развивающая игрушка.

 

Роман-трилогия "ИГРУШКА", или "Что делать" - 2"

 

Прежде, чем знакомиться с моим романом, я настоятельно рекомендую моему читателю или освежить в памяти, или познакомиться с двумя произведениями Михаила Булгакова: 1. повесть "Собачье сердце" и 2. пьеса "Бег".

Впрочем, достаточно будет посмотреть (вспомнить) два художественных фильма, снятых по указанным произведениям и имеющим одноимённые названия.

РАЗЪЯСНЕНИЕ: в этой редакции романа номера страниц указаны без их (страниц) разделения, то есть в середине строк стоит, например «15» или «193». Данные цифры и есть номера страниц.

Автор.


 

ПРОЛОГ

Рождённый ползать - летать не может, но может

родить летающего лучше всех.

 

Рождение сына Шарикова.

На дворе стоял 1924 год. То лето выдалось в Москве необычайно тёплым.

"Да снимите вы с неё эти фильдеперсовые чулки, - заорала на всю операционную, старая с умными глазами акушерка, - это надо же - на улице жара под 30, а она - в чулках!"

"Ничего, ничего, милая, всё будет хорошо. Ты молодая, сильная, вот родишь сыночка и будет тебе поддержка в жизни" - обратилась она к роженице, с которой две её помощницы уже сняли чулки, а её саму уложили на акушерский операционный стол.

Через два часа младенец своим криком оповестил всех, кто мог его услышать: "Я пришёл в этот мир!"

Довольная акушерка вышла в коридор и аккуратно прикрыла за собой дверь в операционную. Дежурная медсестра открыла журнал и вопросительно взглянула на акушерку.

"Пиши, - сказала та, - Мальчик, три с половиной кэгэ, здоров, - и, немного помедлив, добавила, - Волосатый только уж слишком, но это не пиши".

"Как фамилия мамы-то?" - спросила медсестра.

"Ну вот, - возмутилась акушерка, - ещё не хватает перепутать детей. Дай журнал поступивших".

Медсестра протянула журнал. Акушерка взглянула в него

2"Тут же написано: Васнецова Ирина Петровна - 20 лет".

Она вернула журнал медсестре, а сама медленно, походкой смертельно уставшего человека, направилась к выходу. Для неё рабочий день закончился.

----------------------------------

 

Москва середины двадцатых уже мало чем отличалась от Москвы дореволюционной. Разве что среди суетящихся москвичей и приезжих стало меньше людей господской внешности.

Если раньше принадлежность к власти лица имела явные внешние признаки (прежде всего - в одежде и в способе передвижения по улицам), то ныне людей новой власти отличить от обычных было уже трудно. Ну, разве что, кожанки чекистов выделяли "особых людей", да форма военных. На улицах уже очень редко стали слышны выстрелы, и даже ночами. Революционное лихолетий отходило в историю.

Ирина жила на Арбате в коммунальной квартире - новшество советской власти в жилищном обустройстве граждан первого в мире государства рабочих и крестьян.

В квартире из пяти комнат одна была закреплена за Ириной. Туда она и принесла своего сыночка, когда её выписали из роддома.

До революции дом, в котором поселилась Ирина, принадлежал потомственному купцу Рогожину Ивану Леоновичу. Дом трёхэтажный: на первом этаже магазин хозяина, на втором - его квартира, где проживали они втроём - сам Рогожин, его жена и дочь Нина. На третьем же - последнем этаже была ещё одна квартира, которую хозяева сдавали в наём. В 1915 году, как раз, когда Нине Ивановне исполнилось 30 лет, случилось несчастье. Родители её, возвращаясь из церкви, попали под обстрел. Полиция пыталась задержать грабителей банка. Те стреляли по полицейским, полицейские - в них. Пуля полицейского попала Ивану 3Леоновичу прямо в затылок, а пуля грабителя сразила его жену, склонившуюся над мужем, упавшим ничком на булыжную мостовую. Так Нина Ивановна осталась одна в пятикомнатной квартире.

Содержать такой дом оказалось ей не под силу, и потому он был выставлен на продажу, но с условием, что квартира на третьем этаже останется за Ниной Ивановной. Дом на таких условиях купила семья дворян Крымских - две дочери и родители.

После революции Крымские уехали, осталась только старшая дочь.

Новая власть дом конфисковала, а женщинам было оставлено по комнате. И вот теперь эти тихие, добрые, одинокие женщины поневоле жили с многочисленными шумными соседями.

Когда эти три женщины познакомились, они сразу понравились друг другу и, не смотря на двадцатилетнюю разницу в возрасте, подружились. Своим новым подругам Ирина рассказала свою историю откровенно, ничего не утаивая. Рассказала как она бедствовала потому, что зарплату часто задерживали и денег не хватало не только на еду, но даже на кинематограф. Как познакомилась она со странным человеком - героем гражданской войны раненным в голову, большим начальником - его на работу и с работы на автомобиле возили. И жил он в роскошной квартире. "Не устояла я, овладел он мной. А потом куда-то пропал этот Полиграф Полиграфович Шариков - герой гражданской войны", - закончила свой рассказ Ирина и мудрые женщины согласно, понимающе закивали, а Нина Ивановна даже погладила бедную девочку по голове, искренне сочувствуя ей.

-------------------------

Москва жила заботами столичного города. Съезды, пленумы, конференции чередовали один другого и конца этому не видно было. Постановления, указания, приказы, распоряжения сыпались на головы обывателей как из рога изобилия. Только учредили государственную 4монополию внешней торговли, как тут же вводят твёрдую валюту - золотой червонец с барельефом крестьянина - сеятеля. Наряду с постоянно обесценивающимися "совзнаками" появляются казначейские билеты, обеспеченные золотом.

Новая экономическая политика, активизировала дремавшие созидательные силы населения. Торговля частная явно стала вытеснять кооперативную и государственную. Наркомвнуторг, напрягая свои бюрократические силы, из кожи лез, соревнуясь с частником, но явно проигрывал ему.

"А, не тут-то было. Не для того советская власть у нас, чтобы потрафлять всякой нэпмановской сволочи!" - кричал Полиграф Полиграфович Ирине незадолго до своего исчезновения.

И действительно: торговлю мясом и хлебом монополизировало государство через потребительскую кооперацию. ГорЕпо и сельЕПО становились единственными продавцами главного продукта на Руси - хлеба. Керосин, соль, спички - также объекты монополии госторговли.

-------------------------------

Как все работающие в советских учреждениях в Москве матери-одиночки, Ирина Васнецова могла рассчитывать на помощь государства. Заботливые люди вывезли её из операционной, довезли до её палаты и уложили в её постель.

"Завтра привезём вашего кормить, а сейчас отдыхайте", - сказала одна из тех двух молоденьких девочек, которые привезли её в палату.

5 Сон не шёл. Ира лежала на спине и рассматривая, видимо, недавно побелённый потолок, вспомнила мужа: "Как от него сначала псиной разило. Потом как-то принюхалась и ничего...". Она перевела взгляд на окно. За ним буйствовала зелень, хотелось туда - на природу. Однако, её тёплая постель в палате с чистым бельём напоминали ей ту детскую кроватку к которой она привыкла за детские годы, когда мама, в очередной раз погладив её по голове, нежно говорила: "Спи, дочка. Завтра будет снова интересный день".

В палате все спали, когда Ирина вдруг увидела как по белому потолку из противоположного угла пошла к ней тень чего-то или кого-то. Женщина никак не могла понять: что это за тень и откуда она, но ей не было страшно, а, напротив, - весело и интересно. Тень нависла над ней и она услышала голос. Причём, голос звучал внутри неё. Она как бы мысленно сама себе говорила то, что сообщала ей тень.

"Ринушка, - так её в детстве называла мама, - не беспокойся, иди по жизни смело. Мы тебе поможем. Сына береги".

"Этого, - успела подумать молодая мама, - они могли бы мне и не говорить. Своего Олежечку уж я сберегу", - подумала и уплыла в сладкий, глубокий сон.

В 8 часов утра привезли кормить новорожденных; четырёх мальчиков и одну девочку. Подавая Ирине сыночка, сестра заметила: "Вашего уж ни с кем не спутаешь".

Ирина Петровна приняла ребёнка, положила его, с помощью медсестры, слева от себя на кровать и оголила грудь. Олеженька жадно ухватил сосок и мать сначала ощутив небольшую боль, затем просто утонула в наслаждении. Сладостные токи метались по всему её телу: по 6спине, вызывая мурашки, по, бёдрам, по животу и уходили во влагалище, которое само собой начало сокращаться ну точно также, как у неё было с НИМ, когда он овладевал ею в очередной раз. В эти моменты запаха псины она не ощущала. Был запах дешёвого одеколона, но, главное, возбуждающий запах мужика - кобеля. В последний раз, встречаясь с ним (она не знала, конечно, что это была последняя их встреча), она впустила в себя этого страшного, пугающего её своим внешним видом, мужчину уже как своего избранника. Тело её помимо её воли отдавалось во власть этого волосатого монстра. А вагина, её вагина уже представляла из себя нечто отдельное от её тела, нечто живущее своей жизнью существо, которое с "распростёртыми объятьями" приняло в себя недавно нечто инородное, а теперь уже родное. Она была переполнена им. Она вся изливалась соками, а он хозяйничал в ней, как вражеский захватчик в занятой им крепости. Впервые в своей жизни тогда Ирина Петровна узнала женское счастье.

Вот и сейчас, кормя своего сыночка, она переживала, пусть не столь острое, как с мужчиной, но - счастье.

Молоко в левой груди закончилось. Ирина Петровна самостоятельно переложила ребёнка на другой бок и он прильнул к следующей груди, но уже не с такой жадностью. Скоро ребёнок уснул. Успокоившись, Ирина Петровна стала рассматривать своего сына. После родов ей издалека показали ребёнка. Она только успела отметить на его лице черты деда - своего отца и тут же ребёнка унесли. Теперь, рядом с ней спящий сын, стал 7для неё объектом тщательного визуального исследования. Личико его было правильной овальной формы. Глаза, несколько близко поставленные, были закрыты и мама с сожалением отметив это (не заглянуть было в глазки сыночка) продолжила свой осмотр. Брови, красивой дугой сверху окаймляли закрытые глаза. Ушки, слишком сильно оттопыренные и заострённые кверху, ей не понравились. Голова, с длинными до 5 сантиметров, чёрными волосиками, казалась слишком большой на туго спеленатом тельце. Сморщенное личико, красноватого как после бани цвета, имело правильные черты: крупный дедовский нос с небольшим шариком на конце и большой рот с плотно сжатыми узкими губами. Ребёнок живо напоминал ей её отца и это удивляло и радовало. Отставной подполковник царской армии, дворянин так и сгинул в лесу не далеко от своего имения, куда бросился защищать свою пасеку от окрестных крестьян в 1917 году. Об этом много позже ей рассказала тётка, которая и забрала с собой в Москву племянницу.

"Отец!" - мысленно позвала Ирина Петровна. И её память откликнулась на этот зов: бархатный голос отца, читающего дочке на ночь сказку, явственно послышался ей в больничной палате.

"И днём и ночью кот учёный,

Всё ходит по цепи кругом.

Идёт направо - песнь заводит,

Налево - сказки говорит..."

8Она даже испугалась столь отчётливо зазвучавшего голоса отца, который тут же пропал, как только Ирина Петровна испуганно затрясла головой.

Детей увезли. Перед обедом в палату зашла медсестра и объявила, что все "товарищи мамы" приглашаются в Красную комнату. "Там вам будут показаны приёмы пеленания детей, и перед кормлением вы должны будете своих детишек перепеленать", - разъяснила она.

"А почему перед кормлением, а не после пеленать будем? - спросила одна из мам.

"Пеленать ребёнка после еды нельзя - отрыгнёт, когда вы будете его, пеленая, кувыркать", - ответила медсестра.

После обеда в палату привезли детей для кормления. И пачку чистых пелёнок. Ирина Петровна взялась перепеленать своего сынишку, уложив его на свою кровать. Олежка проснулся и ей показалось, что он не по детски внимательно смотрит на неё своими большими голубыми глазами.

"Вот уже дедушка, так дедушка. И глаза точь в точь его", - отметила Ирина Петровна. Развернув младенца и перевернув его на животик, Ирина Петровна обнаружила, что вся спина и плечи её сына были покрыты тёмными волосами или даже шерстью. Её это так поразило, что она растерялась и несколько мгновений рассматривала необычную и неожиданную для неё картину.

"Атавизм, - раздался голос сзади. - Не беспокойся с возрастом это пройдёт".

Ирина Петровна повернулась и увидела акушерку, которая помогала ей родить сына. Непонятно почему, но к этому человеку Ирина Петровна испытывала чуть ли ни дочернее чувство. В этой, уже пожилой женщине, угадывался добрый ум, уверенность в себе и 9мудрость. "Не беспокойся, девочка", - ещё раз повторила акушерка и положила на плечо Ирине Петровне свою маленькую ручку. - Главное, что черты лица у твоего мальчика правильные, а вырастет - станет просто красавцем-мужиком".

КНИГА 1

"Генерал Чарнота".

Бывший белый генерал Чарнота Григорий Лукьянович неожиданно для себя смог приспособиться к жизни в эмиграции. Но ему этого оказалось мало. Как магнит незримой силой притягивает железо, так и родина тянула к себе Григория Лукьяновича. Однако, Чарнота понимал, что ехать к больной родине-матери с пустыми руками (вернее будет сказать: с пустой головой), то есть не имея лекарства для её лечения, нельзя. Ещё в Стамбуле в редкие периоды, когда появлялось свободное время от постоянных поисков заработка на пропитание, он начал почитывать литературу политэкономической направленности. А уже в Париже, сойдясь с русской политической эмиграцией (прежде всего - с марксистами-меньшевиками), изучил этот самый злосчастный для него марксизм, опираясь на который большевики сумели вновь, как Пётр I , взнуздать Россию. Понял Григорий Лукьянович, что большевики пришли в Россию на долго, а марксизм имеет такую основу, ложность которой вскроет только время.

Вынужденная эмиграция крутой поворот совершила в сознании Чарноты. В свои сорок лет он как будто заново родился под тяжестью судьбы русского эмигранта начала двадцатого века.

После того, как ему вместе с Голубковым удалось разыскать в Париже Корзухина и отхватить у этого скупедона через карточную игру достаточно приличный куш, Чарнота с Голубковым вернулись в Стамбул за Серафимой Владимировной. Молодые, проникшись друг к другу симпатией, уехали по Чёрному морю в Россию, а Григорий Лукьянович решил это проделать 10иначе, ибо уже тогда понимал - под своим именем ему в России жизни не будет. Виселиц, как у Хлудова, за ним не было, но Красную Армию бивать приходилось.

Два года в Париже...; что это было за время!

Ещё в Стамбуле, когда он расстался с Серафимой и приват-доцентом Голубковым, неуёмная, склонная к авантюре, к деятельности натура Чарноты повлекла его к Артуру (к этому "тараканьему царю") за эмоциями, но уже тогда в сознании Григория Лукьяновича шевельнулось сомнение, выразившееся в мимолётной мысли: "Нужно что-то делать, а то сгину в свои цветущие 40 лет и закопают меня на чужбине; если закопают, а то бросят в яму с отходами и завалят дерьмом", - последняя мысль заставила Чарноту содрогнуться. Но от грустных мыслей его в тот момент отвлекла игра, а когда, проиграв сто долларов, он вышел на улицу, эта мысль вернулась: "Нужно менять жизнь, менять себя, менять окружение. Нужно включать сознание. Да, - усмехнулся он сам себе, - ясность военной организации, военной среды: команда - исполнение; где теперь всё это? А жить, чёрт меня возьми, хочется!"

Столица Франции 1924 года встретила Чарноту более ласково, чем это было годом раньше. От 10000 американских долларов у него осталось семь, но и этого хватило бы для нормальной человеческой сытой жизни в благополучной "столице мира" на протяжении 2 лет. Однако, Григорий Лукьянович уже изменился - отказался от своих барских замашек и как только подошва его стоптанных ботинок коснулась парижской земли - от 11рубаки, гуляки, картёжника и бабника остались разве что эти стоптанные башмаки - он стал другим человеком, он приехал сюда делать дело.

Единственный и последний раз из заначки в 7000 долларов он нанял извозчика, чтобы доехать от Лионского вокзала до улицы Святого Себастьяна, где (ему подсказали ещё в Стамбуле) можно было снять дешёвое жильё. Там он и прожил эти два года. Всё время (исключая время на мелкие подработки) он тратил на чтение книг, которые сначала давал ему один прозорливый меньшевик - троцкист, сбежавший из России потому, что понял: резня неизбежна и проиграет (погибнет) в ней тот, кто резать ближнего не хочет. Затем, освоив чтение по-французски, он стал брать книжки из библиотеки Сорбонны.

Чарнота читал, читал, читал; до рези в глазах. Но как только подворачивалась какая-нибудь работёнка, так тут же он всё бросал и работал. Так ему удалось сохранить целую тысячу долларов, которой, как он полагал, хватило бы с лихвой, чтобы добраться до Петрограда ( пардон - тогда уже Ленинграда).

Париж, Париж - ни в какое сравнение он не шёл со Стамбулом. Город был обустроен для удобной жизни людей любого достатка. Даже бездомные (клошары, как их тут называли) вели себя культурно; не то что в Стамбуле, где любой мальчишка-сорванец мог выхватить у женщины ридикюль и убежать, а нищие, - так просто не давали тебе пройти, хватая за одежду, если по близости не оказывалось полицейского.

Один только раз за все два года Париж огорчил Чарноту. А случилось вот что: договорился он на Плас Пегаль с проституткой и повёл её пешком к

12 себе на Себастьяна. Выбирал он бабу долго. То слишком молода, то толста, то некрасива, то тоща, то... А эту как увидел, так и обомлел. Королева! Чёрные как смоль волосы спадали густыми прядями на покатые плечи. Высокая ростом, она выделялась ещё и тем, что женственность была у ней просто кричащей. "Я женщина! - Кричали широко поставленные большие карие глаза. - Я женщина! - кричали большой рот и чувственные губы. - Я женщина! - не отставал в крике маленький чуть курносый носик. - Я женщина!" - кричали крутые бёдра и маленькие в изящных туфлях ножки. "Поиметь, так королеву", - мелькнула кощунственная мысль у Чарноты; и он смело подошёл к ней.

Смеркалось. Они уже подходили к дому, но как только свернули с улицы Амелот налево на Себастьяна и пошли по ней, то не пройдя и десятка метров увидели молодого человека, с лицом заблудившегося и расстроенного этим человека, рассматривающего под фонарём карту Парижа. "Мадам, мисье, - обратился к ним молодой человек по-французски, - пожалуйста, как мне пройти на..." Только проститутка начала ему объяснять, как словно из под земли перед ними предстали двое. Один высокий с плоским круглым лицом и густой чёрной шевелюрой. Другой - пониже ростом, сухощавый с длинным строгим лицом, черты которого как будто были с рождения высечены "создателем" да так в одном выражении и застыли - в выражении беспристрастного, уверенного в своей правоте, судьи. Длинный помахал перед носом человека с картой как будто каким-то документом, произнёс ключевое слово "полиция" и 13потребовал на ломаном французском языке показать ему пачку сигарет, которая, видимо, имелась у человека с картой потому, что он в этот момент докуривал сигарету. Тот беспрекословно повиновался. Затем последовал осмотр его бумажника, из которого длинный вытащил несколько купюр в 50 франков, зачем-то обнюхал их и вернул владельцу. После этого он обратился с той же просьбой-требованием к Чарноте и его спутнице. От такой наглости Григорий Лукьянович мгновенно забыл весь словарный запас своего французского языка и перешёл на родной русский. "Я курю сигары, а они у меня дома, а деньги... С какого хрена я тебе должен показывать свои деньги?" Длинный ничего не понял и продолжал настаивать на своём. Чтобы ускорить события он потянулся к сумочке проститутки, но получив от Чарноты чувствительный удар по руке, быстро её отдёрнул.

"Чтож ты ёбаный лягушатник, свои лапы тянешь?! Пошёл на хуй, а то я сейчас тебе такие argent покажу, что они тебе до конца твоих дней сниться будут, блядво вонючее".

И чтобы продемонстрировать серьёзность своих намерений Григорий Лукьянович двинулся на длинного со сжатыми кулаками. Маленький что-то сказал на непонятном наречии и все трое растворились в темноте плохо освещаемой улицы.

Проститутка весело рассмеялась и захлопала в ладоши:

"Браво, соотечественник!" - воскликнула она на чистом русском языке.

----------------------

Они уже зашли в комнату Чарноты, а дама всё продолжала восхищаться его героизмом.

14Жил Григорий Лукьянович в скромной обстановке. Комната в 15 квадратных метров имела большое окно с видом на зелёный сквер. У окна стоял письменный стол с аккуратными стопками книг на русском и на французском. В другом конце комнаты находилась большая двухспальная кровать, а рядом - умывальник, таз и большой кувшин с водой. И ещё несколько стульев.

"Как зовут тебя, весталка?" - спросил Чарнота.

"Весталка? ...Да ты льстишь мне, парниша. Неужели я выгляжу девственницей? Уж скорее назови меня одалиской", - парировала проститутка.

"Ты же просто персик не надкусанный. И всё-таки, как тебя зовут?" - продолжал настаивать Чарнота.

"Людмила, Людмила я".

У Чарноты мелькнула мысль: "Опять Люська. Везёт же мне на них!"

"Ну, а меня зови Григорием, Гришей, Гриней - выбирай".

"Симпатичен ты мне Гриня, а потому обслужу я тебя по высшему классу. И кровать у тебя для такого обслуживания подходит".

"Откуда ты слово-то это знаешь?" - спросил Чарнота.

"Одалиска, чтоли?" - уточнила женщина и засмеялась.

"Я, милый, много чего знаю - учили. - И после паузы добавила, - Да видно всё не тому".

"А кто учил?"

15"О, много их было: мама, папа, гувернантки, профессора. Сама училась. Я же вижу что и ты от этого дела не далёк. Вон стол книгами завален. Однако, потом поговорим, а сейчас - за работу".

Она подошла к нему вплотную, взяла за руку и подвела к кровати. Григорий Лукьянович и глазом не успел моргнуть, как оказался в чём мать родила перед ещё одетой женщиной.

"Да ты мужик что надо - комильфо. - сказала она, взглянув на его мужское достоинство и добавила:

"Можно я тебя сама помою".

Не сумев преодолеть смущение, Чарнота что-то невыразимое промычал и она восприняла это как разрешение. Подойдя к умывальнику, она взяла таз и кувшин, налила воды в таз и приказала Чарноте встать так, чтобы таз, стоящий на полу, оказался у него между ног. Он повиновался.

"Где мыло?" - спросила она.

"В тумбочке, у умывальника, там всё есть".

Она открыла тумбочку и, увидев достаточно большой набор средств для гигиены, повторила: "Истинный комильфо, даже интимное мыло есть! Сам себя ублажаешь, что ли?"

Он промолчал, а она и не настаивала на ответе.

Когда чужая ласковая рука коснулась его гениталий, он не удержался от стона. Она быстро и умело намылила все его интимные места.

"Да тут все 20 centimetre, а какой толстенкий, ravissant* (* ravissant - восхитительный, очаровательный)" - простонала опытная женщина, предвкушая предстоящее наслаждение.

16 "Люська, ты меня в краску вгоняешь. Я ведь...", - забурчал Чарнота, но она перебила.

"Не Люська, а Людмила Вениаминовна. Уж никак не думала, что ты такой стеснительный", - с этими словами она легонько толкнула его и он упал навзничь на кровать. То, что она сделала затем, ввергло Чарноту в мужской экстаз. Он увидел, что больше половины его возбуждённого члена оказалось во рту у этой прекрасной женщины. Его член в прекрасном женском лице - эта картина так контрастировала со всеми эстетическими законами, что у него захватило дух. А те ощущения, которые в следующее мгновение охватили его, вызвали у него спазм в глотке в тот момент, когда он собирался что-то сказать, чтобы в своих глазах восстановить утраченный престиж бойца так легко сбитого с ног женщиной.

"Люсь... хр, хр...", - только и смог хрюкнуть он и затем молча отдался чувственному наслаждению полностью. А она как будто сама переживала его состояние; и именно в тот момент, когда из члена вот-вот была готова извергнуться семенная жидкость, она как будто ушатом воды обдала его жёстким требованием: "Теперь ты меня помой!"

Он ещё с минуту лежал на кровати, дожидаясь когда уйдёт, решившее его дара речи состояние, затем поднялся. Перед ним стояла "Обнажённая Маха", ожившая и сошедшая с картины Гойи, которую Григорий Лукьянович видел в Лувре.

17 Чарноту во внешности женщин очаровывали женские пропорции. Линия грудь-талия-бёдра волновала его в любой женщине в том случае, если изгиб этой линии был достаточно рельефным, чтобы мужское воображение могло эту женщину раздеть. Крымская в этом отношении была идеалом. Формируя её тело, к 35 годам природа достигла пика совершенства. Большие, но явно упругие молочные железы огромными стекающими каплями застыли на груди сосками вверх, как будто они были нацелены на лицо мужчины-партнёра, который, согласно человеческим традициям, должен быть выше женщины ростом. Сахарно-белая кожа упругого живота в середине темнела пупочком, которого и видно-то не было, словно смотришь на древнегреческую амфору сверху, а у неё такое узкое горлышко, которого и не разглядишь. Внизу живота... О, предмет мужского вожделения! "Как это у Пушкина? Кажется так: ...любовное огниво, цель желания моего..." - Мысли Чарноты путались. Крутые бёдра и любовное огниво между ними мутили его разум. "Конечно, конечно Люсенька сейчас я тебя помою", - выдавил он из себя заплетающимся языком.

"Нет, Гриня, - неожиданно изменила своё желание красавица, - ложись на кровать, отвернись к стене и жди".

Он повиновался как послушный ребёнок и стал ждать; ждал и слушал, как плещётся вода. Ждать пришлось, как ему показалось, очень долго. Но вот, наконец, его обняли сзади, прижавшись к его ягодицам мягким и холодным. Он повернулся и тут же утонул в страстном долгом поцелуе. Губы и член его одновременно поглотила женщина. Он обнял её, стремясь слиться телом воедино. Так они ещё несколько минут одним телом катались по кровати. Когда же она в его объятиях со стоном ослабла, он ещё продолжал движения. Кульминация не заставила себя долго ждать. Он 18только отметил, что той - прежней, как в молодости, яркости ощущений от оргазма уже нет.

-----------------------

На улицу они вышли к концу следующего дня. Под ручку, пошатываясь, перешли улицу. Одновременно позавтракали и пообедали в ближайшем кафе. Он расплатился с официантом и шёпотом спросил:

"А тебе-то сколько я должен, Люсенька?"

"Не расплатиться тебе со мной, Гриня. Считай, что это был тебе подарок от меня. - сказала она и, несколько помедлив, добавила: - Русская баба одарила соотечественника на чужбине".

"Где ты живёшь; я тебя провожу?" - спросил он.

"В латинском квартале, но провожать меня не надо - устала я. Возьму такси и доеду. На такси-то ты мне дашь?"

Доставая деньги, он спросил:

" Когда встретимся?"

Она сразу не ответила. Ответила только тогда, когда садилась в машину:

"Встретимся по первому твоему желанию. Ты знаешь, где меня найти".

"Я бы и сейчас с тобой не расставался", - сказал он вслед уходящему такси, но она этих слов не услышала.

-----------------------

Их новое свидание состоялось только через неделю. Григорию Лукьяновичу подвернулась хорошая работёнка и он день и ночь вкалывал - 19срочно разбирал кирпичную стену в одном магазине не далеко от своего дома.

Закончив работу и получив причитающиеся ему деньги, Григорий Лукьянович сразу вспомнил о Людмиле; впрочем, он её и не забывал никогда. Ложась в постель, после утомительного трудового дня, он ощущал её запах, чудесным образом сохранившийся на всём постельном белье: на наволочках подушек, на простыне, одеяле. Он понюхал ночные тапочки, которые она надевала, - на них был её запах.

"Эта женщина вошла в моё жильё навсегда", - как-то вечером, после очередного сеанса наслаждения её запахом, подумалось ему.

На следующий день, после получения денег за выполненную работу, он, едва дождавшись, когда стрелка часов перевалила за 3 часа по полудню, - пешком отправился на Place Pigalle.

Шёл не торопясь, размышлял: "Мужик не может без бабы. Не зря же кто-то из мудрых указал на это в библии. Не пойму я никак: как это ухитряются некоторые из нас жить в одиночку". Так он шагал по улицам старого Парижа, размышлял и "слушал застывшую музыку" - архитектуру.

"И умудрились же французы так украсить свои дома. К каждому окну - балкончик с ажурной решёткой. И рисунок решёток не повторяется - каждая решётка - единственная в своём роде".

Он уже второй раз обходил Площадь Пигаль, а её не находил. "Вот тут она стояла в прошлый раз" - только успел подумать Чарнота, как её нежные руки обняли его сзади и он услышал шёпот в правое ухо: "Долго же что-то ты не приходил, Гриня".

20 Мгновенно вспыхнувшая радость волной прошла у него от головы до ног и обратно, и, видимо, вышла наружу через глаза: клонившееся к закату солнце вдруг как будто вспыхнуло и озарило весь Париж: и площадь, и здания, и людей, и транспорт - всё засверкало в его лучах. Чарнота даже зажмурился. Когда он обернулся и их глаза встретились - он понял: нет ему жизни без этой женщины. В порыве, не осознавая что делает, он обхватил её голову руками, прильнул своими губами к её губам и они так и замерли вместе. Потом, когда включилась в работу голова, он понял, что совершает ошибку - с проститутками не принято целоваться. Он, видимо, излишне резко отстранился от неё и только тогда увидел, что перед ним совсем не проститутка, а простая, молодая, миловидная француженка-труженица.

"Люсенька, ты ли это?" - воскликнул удивлённый Григорий Лукьянович.

"Где твои шикарные одежды? Где тот царственный макияж?

"Я, Гриня, теперь другой стала. После тебя поняла - не могу больше ни с кем, кроме тебя".

Чарнота ощутил, что от этих слов у него пошла кругом голова. Он инстинктивно протянул руку и ухватился за рукав её платья, чтобы не упасть.

"Что с тобой?" - тревожно спросила она.

"Ничего, ничего, Люсенька. Это, видно, счастье так бьёт, что с ног валит", - отшутился он, и этого ему хватило, чтобы взять себя в руки.

Они перешли Площадь Пигаль по диагонали. С бульвара Рошешуар свернули налево и на улице Стейнкерк зашли в маленький ресторанчик. 21Сели за столик, заказали пива и устриц... Он всё это время не сводил с неё взгляда. Да и она смотрела на него не переставая. Они, видимо, полем зрения улавливали куда идти, а подсознанием - что делать. Она иногда, как будто вспомнив что-то, смущённо опускала взор, но тут же вновь: смотрела, смотрела, смотрела на него.

"Люсенька..., давай пойдём по жизни вместе", - вдруг, как будто чем-то поперхнувшись и затем прокашлявшись, сказал он. Она засмеялась так радостно, так звонко, что немногочисленные посетители ресторанчика все повернули в их сторону головы. Более того, ему показалось, что с портрета важный седой, скуластый господин, висевший в шикарной раме прямо перед ними, скосил на них глаза.

"С тобой, Григорий, - хоть на край света".

И те нешуточные интонации, которые он услышал в её ответе, тут же убедили его в том, что в это мгновение на свет родился ещё один счастливый мужик.

Они до закрытия ресторана сидели и разговаривали. Он ей рассказал всю свою жизнь: с окончания кадетской кавалерийской школы под Таганрогом и до последнего боя с красными на подступах к Севастополю, где он потерял своего лучшего друга - коня по кличке Федька; как маялся он в Стамбуле; как хотел там пустить себе пулю в лоб.

"Вот дурак, - сокрушался при этом Чарнота, - ведь если бы пустил - тебя бы не встретил. Истинно сказано в библии: великий грех самому лишать себя жизни".

22 Она, погрустнев, несколько раз кивнула головой и украдкой смахнула слезу. А он, увлечённый собственным рассказом, собственной активной работой головного мозга, ничего не замечал.

"Чтож с родиной-то нашей творится, Люська? Чтож мы натворили то?!" - перешёл он на повышенные тона. Но тут же остыл, как только её маленькая белая ручка мягкой ладонью накрыла его натруженную, ставшую мужицкой, "лапу".

Он не стал дожидаться ответов на свои вопросы, а, перейдя на шёпот, сказал:

"Знаю я "что творится". Столько я книг, Люська, перечитал здесь, сколько передумал. Знаю и что творится, и что делать нам теперь. Хочешь, расскажу?" - спросил он.

Хочу, Гришенька, но не сейчас. Пора нам уходить".

Вышли из ресторана. Метро уже закрылось. Поймали такси и к рассвету благополучно подъехали к дому Чарноты.

Спать улеглись раздельно. Чарнота как-то по случаю приобрёл раскладную кровать. На ней у Чарноты несколько дней спал один русский эмигрант, которому Григорий Лукьянович дал приют. Встретил он этого бедолагу на Елисейских полях. Разговорились случайно. Бывший депутат Государственной думы от фракции "трудовиков" несмотря на своё отчаянно бедственное положение был весел и почти счастлив. Когда он вкратце рассказал Чарноте как добирался до Парижа, стало ясно - почему он так весел. Чарнота накормил его, привёл к себе в дом. Вот тогда и приобрёл эту "раскладушку". Иннокентий (так звали незнакомца) исчез 23через несколько дней. Он, просто, не пришёл на ночь, так и пропал куда-то окончательно...

Людмиле Чарнота предоставил в полное распоряжение, теперь уже их совместное, любовное ложе.

Открыв глаза, Людмила сразу ощутила как хорошо она выспалась. Повернув голову в сторону окна, она увидела своего возлюбленного, сидевшего за письменным столом и склонившегося, видимо, над книгой. Она, некоторое время, находясь в полудрёме, разглядывала любимую спину, любимый затылок, любимую копну взъерошенных волос.

"Что читаешь, Гришенька?" - наконец спросила она.

Он повернулся к ней и счастливая улыбка осветила его лицо.

"Проснулась", - сказал он почему-то хриплым голосом и улыбка его стала ещё шире.

"А читаю я критические статьи Николая Александровича Добролюбова. Как-то забрёл я на Монмартр. Брожу по этим маленьким узким улочкам, захожу в магазинчики. Ты же знаешь - их там много около собора Сакре-Кёр. Зашёл в один. Смотрю - развал книжный. И, можешь себе представить... пять книг в коричневой твёрдой обложке: сочинения Н.А.Добролюбова. Так я соскучился по печатному русскому слову, что тут же и купил их. Принадлежали книги какому-то врачу: Петру Владимировичу Агафонову, он на них своих круглых печатей понаставил. Наверное тоже человек намаялся в этой чёртовой эмиграции, как и мы; вот и продал книги.

Чтож случилось-то, Люсенька, с нашей родиной?"

24 "Хам к власти пришёл, вот что случилось", - не задумываясь ответила Людмила.

"Хам, конечно, хам, - согласился Чарнота. - Но что это за хам, и почему он к власти пришёл? Ведь этот хам пахал, сеял, убирал, молотил и молол, а затем хлебушек пёк, а мы его кушали. Я какой-никакой дворянин. Мои родители совсем небогатыми помещиками были, да и то, я помню, как крестьяне на крыльце нашего дома толпились: кто работу просил, кто - в долг. А ведь отец мой за плугом не ходил, а мать свой пуп не надрывала на уборке, чтоб до дождей урожай убрать; да у горячей печи не стояла, делая хлеб. Разве это справедливо?"

Людмила молчала, а Григорий Лукьянович продолжал:

"Ну вот, кипело, кипело в душах нашего "хама" и накипело за столетия, такое, что и стал он хуже зверя. Насмотрелся я на него в гражданскую. Крушил этот зверь всё. Детей малых не щадил, чуть только увидит, что дети-то тех, кто порол его на конюшнях. Во как раскололся народ: одни других возненавидели лютой ненавистью".

Чарнота сидел в пол-оборота к своей любимой, но на неё не смотрел. А она с удивлением наблюдала, как изменялось его лицо, когда он говорил: оно потемнело, нос заострился, а волосы на голове топорщились как на холке у кобеля, когда тот готовится к драке с себе подобными.

"Раскололся русский народ на быдло и господ. Потому и резать начали друг друга. Вот и Добролюбов видел уже в 1875 году, куда мы 25скатываемся. Увидел за 40 лет до того, как русские начали сами себе кровь пускать".

Он взял книгу со стола, поднёс её к глазам и прочёл: "Большинство народа утратило, в стремлении к частным интересам, идею общего блага, и, по моему мнению, сделалось неспособным к участию в управлении государственными делами".

"Это что, наш мужик должен был участвовать в управлении государством?"- спросила Людмила и в её голосе звучала ирония.

"А чем он хуже нас? Тем, что кормил нас, да работал на нас; исподние наши стирал?" - возмутился Чарнота, но, взглянув на Людмилу, подобрел, улыбнулся и добавил примирительно: "Новгородское вече было же у нас в истории, а там все участвовали во власти. Ладно, Люсенька, вставай, пойдём перекусим, а то кишка кишке по башке бьёт".

Каждый раз, когда Чарноте приходилось выходить на парижскую улицу: из дома ли, из кафе, магазина, библиотеки, музея - выйдя, он вдыхал полной грудью городской воздух, осматривался по сторонам и умилялся чистотой, ухоженностью, мудрой обустроенностью этого города. Часто расположенные друг от друга цветочные магазины давали аромат Парижа одного; запахи из не менее многочисленных ресторанчиков, кафе, кафе-бистро и прочих заведений питания - другого, соблазняющего к чревоугодию. "Умеют же жить люди", - каждый раз мысленно, а, иногда, и вслух произносил он. И вот теперь он сказал это вслух. Людмила переспросила, а он только обнял её за правое плечо, 26 увлёк любимую вперёд и они в ногу зашагали по тротуару столицы мира.

Шагать пришлось не долго... Они заказали жареную утку, а в качестве гарнира - тушёную капусту. Григорий Лукьянович запил всё это пивом, а Людмила - молоком.

Когда они вышли из кафе - уже зажглись уличные фонари. Чарнота предложил: "Люсенька, а переезжай ка ты ко мне, и будем жить".

"Нет, Гришенька, тесно у тебя, да и от моей новой работы далеко".

"Какой работы?" - удивился Чарнота

"Меня в Мулен-Руж взяли, буду танцовщицей".

"Ты и это умеешь!" - восхитился Чарнота.

"Я же говорила тебе - меня всему учили, а танец я с детства любила".

"Мне-то станцуешь?" - не без кокетства в голосе спросил Григорий Лукьянович.

"Приходи на Монмартр в Мулен-Руж, билеты не дорогие. Вот и увидишь меня".

"Люсенька, да неужто мне, чтобы только на тебя посмотреть, деньги платить придётся? - воскликнул Чарнота. - Неужто ты меня бесплатно не проведёшь?"

"Я, Гришенька, новенькая, только устроилась туда. Кто ж мне позволит бесплатно людей водить? - тихо, извиняющимся тоном ответила Людмила. Но, после небольшой паузы, добавила: "Впрочем, попробую. Приходи-ка 27ты послезавтра пораньше - часам к трём, прямо к входу в кабаре и жди меня".

С этим они и разъехались по домам.

Чарнота, в ближайшем от своего дома магазинчике, купил молока и круасанов. И полтора дня безвылазно просидел дома, читая Добролюбова.

В назначенный день и час он вышел из метро на площади Аббатис и пешком прошёл до Мулен-де-ла Галетт. У кабаре Мулен-Руж толпились люди. Из их разговоров Чарнота понял, что сегодня премьера. Он потоптался среди людей, послушал что говорят и медленно пошёл по тротуару в сторону откуда, предположительно, должна была появиться Людмила.

Григорий Лукьянович увидел её, когда она вышла из-за угла со стороны улицы Лепик. Ему было неприятно отметить, что она вновь раскрашена под проститутку. Но это чувство мгновенно угасло, как только он увидел - какая неподдельная радость охватила её, когда их глаза встретились.

"Гриня, милый, как я соскучилась".

Она обняла его и попыталась нежно прижаться к нему всем телом. Так, прижавшись друг к другу, они простояли несколько секунд. Затем она также нежно отстранилась и сказала, протягивая цветную картонку: "Держи. При входе не отдавай, а покажи только. Войдёшь в фойе, подойди к любому охраннику, их там много будет, - тебя проводят на твоё место".

28 Вместе они подошли к главному входу в кабаре и там Людмила сказала: "Встретимся здесь, после спектакля", - и указала на большую деревянную вазу с цветами, стоявшую у входа.

Ему пришлось ещё ждать несколько часов до начала. И время это он провёл не напрасно: в кафе недалеко от кабаре за чашкой кофе дочитывал Добролюбова - последний пятый том, почему-то названный издателями "дополнительным", который он предусмотрительно взял с собой.

--------------------

Представление началось своеобразно. Такого Чарноте ещё не приходилось видеть. В зале медленно погас свет; пауза, и вдруг вспышка разноцветного огня, хлопки фейерверков во всех концах зала. Оркестр грянул канкан и шикарный тёмно-бордовый занавес, с золотом вышитой посередине стилизованной мельницей, осветился разноцветными прожекторами. Послышался женских визг; занавес резко пошёл вверх, открыв шеренгу из не менее двадцати молодых девиц. Они, продолжая визжать в такт музыки, выкидывая попеременно то правые, то левые стройные ноги, демонстрировали при этом желание показать публике все свои прелести. Каждая из девиц имела на голове корону, украшенную длинными павлиньими перьями. Голые груди прикрывались блестящими нитками бус, из переливающихся в свете прожекторов, камней. Женское место (то, которое всегда так вдохновляло Чарноту) было прикрыто такими же бусами; только в районе лобка висел их комок, как будто здесь нитки бус были завязаны в узел. Туфли на высоких тонких 29каблуках, усыпанные мелкими бусинками того же цвета, были, видимо, накрепко зафиксированы на ногах красавиц выше лодыжек.

Приглядевшись, Григорий Лукьянович понял, что узнать среди них свою возлюбленную он не сможет - красавицы оказались все на одно лицо.

Целых три часа не снижая темпа шло представление. Только один номер подействовал на всех зрителей успокоительно - индийский танец. На сцену вышла индийская красавица и в интерьере дворца махараджи исполнила успокаивающе-эротический танец живота. Он не звал в пляс, он звал в постель.

После спектакля Чарнота прождал целый час свою Люсеньку в назначенном месте.

"Извини, милый, - сказала она, как только подошла к нему. - Был разговор и накачка. Хореограф наш совсем оборзел - к таким мелочам придирается... Ну, пошли ко мне".

Они вышли на ruе Lepic и по ней не сворачивая дошли до небольшого двухэтажного домика уже на улице Бланше.

"Вот здесь я и живу", - сказала Людмила.

"Как?! - удивился Чарнота, - Ты же говорила, что живёшь в Латинском квартале".

"Я недавно сюда переехала, когда узнала, что буду работать в Мулен-Руж".

Они поднялись на второй этаж по винтовой лестнице и оказались на узкой площадке у двери оббитой чёрной с блёстками плотной тканью.

30 "Входи, муж мой дорогой", - нараспев сказала Людмила.

"Люська, да неужто ты согласна стать моей женой?" - вскричал Чарнота.

"Тише, - прижала она указательный палец правой руки к его губам. - Какой же ты недогадливый, слепой как котёнок. - Сказала она шёпотом, поцеловала его в лоб и добавила, - Я ей уже стала".

"Люсенька моя", - только и смог вымолвить Чарнота, переступая порог её жилища.

----------------------

После феерического секса, феерического, как только что увиденное Чарнотой представление в Мулен-Руж, они лежали на кровати (не такой обширной, как у Чарноты, но достаточных размеров, чтобы спать вдвоём не мешая друг другу) и молчали. Каждый по своему ещё раз переживал эту феерию чувств, которую даёт хороший секс.

Григорий Лукьянович задремал разнеженный. Вдруг, по нему кто-то быстро пробежал. Ещё в Стамбуле Чарнота узнал особенности ощущений, когда по тебе бегают крысы. Брезгливость и ненависть к этим тварям моментально вскипели в нём. В следующее мгновение он оказался на ногах. Людмила рассмеялась:

"Что ты, Гришенька, это же Мракобесик".

"Кто?" - не понял Чарнота.

"Мракобесик мой",- и она вытащила из под одеяла молодого рыжего кота.

31 "Свят, свят, свят - закрестился Чарнота, - Мракобесик ха-ха-ха. Чур меня, - затрясся он от вырывающегося из него смеха. - Первый раз слышу, чтобы так котов называли. Люська, ну ты и выдумщица! Почему Мракобесик?"

"Да он шалун такой, что спасу нет", - ответила Людмила, нежно гладя лоснящуюся шерсть притихшего на её руках котёнка. - Все чулки мне порвал. Я уж что только с ним ни делала: и колотила, и в кладовку запирала, а он всё своё: спрячется где-нибудь и как только я повернусь удобно для него - вылетает из укрытия и вмиг мне на плечо, как будто по дереву - на сук. И если я без платья в тот момент, то прямо по живому своими когтями. А вообще-то он мой доктор. Он меня лечит".

"Это как это лечит; когтями что ли?" - спросил Чарнота.

"А вот сидим мы, когда одни. Придёт ко мне, залезет на руки. Я его на левую сторону кладу, глажу. Он лежит, мурлычит и я ощущаю как сердце моё как будто расслабляется, тепло по нему растекается и не только физическое тепло от тела кошачьего, но какое-то ещё, иное. На сердце становится легко, оно в тот момент и болеть перестаёт. В общем, лечит он меня".

"У тебя что, Люсенька, сердце болит?" - спросил Чарнота с тревогой в голосе.

"Болит иногда, Гриня, ноет как-то тревожно. А у тебя не болит никогда? - задала встречный вопрос Людмила.

32 Чарнота не сразу ответил, задумался: "Болит, конечно", - наконец, тихо со вздохом, сказал он.

"Ну, ничего милый, Мракобесик и тебе поможет".

"Если успеет,- сказал Чарнота, -и чтобы предварить ожидаемый вопрос продолжил: - Мы, Люсенька, скоро с тобой на родину подадимся. Поедешь со мной?"

"Поеду, конечно. Ведь я уже тебе сказала: с тобой - хоть на край света".

----------------------

На следующий день рано утром, позавтракав, они вместе, пешком отправились к Чарноте домой. Людмила в этот день не работала. Её ещё не часто привлекали в кабаре, а стриптизёршей работать в одном из ночных клубов на Пигаль, куда её звали, она не согласилась.

Ей не хотелось идти к Чарноте, хотелось побыть вместе с ним у себя. Здесь, она считала, более уютней, чем у него.

"Гришенька, ну зачем мы пойдём к тебе? Давай поживём у меня. Ведь тебе не нужно никуда торопиться; ты же не работаешь сейчас".

"Люсенька, я там у себя на столе оставил список вопросов, которые мы с тобой должны решить прежде, чем отправимся в Россию", - возразил ей Чарнота.

Они шли майским воскресным утром по тихому Парижу. Пройдя по улице Бланше до конца, они вышли к парижской опере. Французы и оперу называли по своему - "оперА"; делая ударение на последнюю букву.33 Взглянув на богато украшенный фасад Парижской Оперы, Чарнота заметил:

"Ну, опера, конечно, может быть такой шикарной, а вот дворцы знати - это извращение".

Они хотели выйти на бульвар Османн и предполагали по нему пройти до площади Республики, а оттуда до дома Чарноты - рукой подать. Но, не тут-то было. По бульвару со стороны Триумфальной арки с шумом двигалась разноцветная толпа. Люди что-то кричали, размахивали национальными флагами, несли транспаранты. Когда толпа приблизилась - стало ясно - рабочие требуют прибавки зарплаты и сокращения продолжительности рабочего дня. Чарнота заговорил как с трибуны, обращаясь, правда, к Людмиле:

"Требовать от покупателя, чтобы он заплатил тебе за твой товар больше, конечно, можно и иногда покупатель идёт на уступки, но преодолеть непримиримое противоречие покупателя и продавца таким способом нельзя".

"Кто тут покупатель, а кто продавец? - спросила Людмила.

"Продавец - рабочий пролетариат. Он продаёт свои рабочие руки, свою способность мыслить, то есть свою голову, которая помогает рукам лучше созидать. А покупатель - тот, кто эти руки и головы нанимает. Здесь, во Франции, их называют bourgeois, у нас - мироедами раньше, а теперь - буржуазией. Карл Маркс решил преодолеть антагонизм буржуазии и пролетариата так: покупателями и продавцами пусть будут одни и те же люди. Рабочие берут власть, делаются диктаторами. Национализируют производство и там командуют. Буржуазия исчезает; и все живут счастливо. 34В России большевики приступили уже к реализации этой идеи. Вряд ли что у них путного получится. Пока в мире продукты становятся товарами, пока деньги людям нужны для жизни - большевистским способом ничего к лучшему не изменишь. Тут нужно что-то другое", - Чарнота не успел договорить. В голове колонны, которая уже удалилась метров на пятьдесят, послышались крики и вся колонна встала. Чарнота ловко, по мальчишески, взобрался на фонарный столб. Некоторое время провисел там, вглядываясь вперёд, затем спустился.

"Уходить отсюда надо, Люсенька. - Сказал он. - Сейчас драка начнётся. Впереди полиция".

Они прошли в хвост колонны и свернули налево в ближайший переулок. До дома Чарноты они добрались за два часа, вместо предполагаемого одного.

--------

В комнате у Чарноты царил "мужской порядок": незастланная постель, одна подушка на полу (всего их у него было три), лужа под умывальником, письменный стол, заваленный бумагами, всё-таки имел элемент другого порядка - пятитомник Добролюбова аккуратной стопкой лежал на его крае.

Людмила провела пальцем по деревянной спинке кровати и на ней чётко обозначилась полоса, очищенная от пыли.

"Так, Гриня, ты делай что хочешь, а я займусь уборкой", - тоном, не терпящим возражений, заявила она. Чарнота, артистично склонив голову, молча продемонстрировал покорное согласие. Он сел за свой письменный 35стол, открыл уже прочитанный первый том Добролюбова, но не стал его читать повторно, а украдкой стал наблюдать за действиями Людмилы. Вот она застелила постель, вот намочила тряпку и стала стирать пыль, вот сходила за водой и принялась мыть пол. Та уверенность в движениях, та женская сила, которая восхищала Чарноту в женщинах, знающих что им нужно, те эротические позы, которые невольно принимает женщина, моющая пол, так умиляли его, что слёзы навернулись на глазах. Прямо сейчас ещё раз он явственно ощутил, что не сможет жить без этой женщины. Она уже составляла его вторую половину и он теперь затруднялся сказать какая из этих половин для него главнее, ибо он чувствовал, что как горе, так и благо этой его новой половины становились и его горем, и его благом.

Закончив уборку, Людмила вымыла руки и присела на кровать. Чарнота всё также неподвижно сидел, склонившись над книгой. Но от внимания женщины не ускользнуло то, что он, пока она делала уборку, ни одной страницы не перевернул.

"Расскажи мне, Гришенька, что ты вычитал у Добролюбова?" - попросила она.

Он, не вставая со стула, развернулся к ней лицом и она увидела глаза счастливого человека; нет - не человека вообще, а - глаза счастливого

мужчины. Она подошла, села к нему на колени, обняла за голову и прижалась щекой к его густой шевелюре. В следующее мгновение они оказались на кровати... Через час ей вновь пришлось застилать постель.

36 Потом, а он рассказывал ей о Добролюбове: "Всего 26 лет довелось прожить человеку, а всё-таки успел сказать своё слово. Вот ты говоришь, что хам пришёл в России к власти. А он встал на сторону этого хама уже в 1857 году. Уже тогда он говорил, что расколот народ на кучку дармоедов, которые властвуют, управляют, судят, поучают и на тех, кто пашет, строит, защищает от внешнего врага этих дармоедов. И обе эти половины враждебно смотрят друг на друга. Уже тогда нужно было всем бросить свои эгоистичные делишки и искать пути к примирению - заняться главным делом. А эта кучка купалась в роскоши, не понимая, что личное благо не может быть вне блага общего".

"А кем был этот Добролюбов? Сам-то чем занимался?" - перебила его эмоциональную речь своим вопросом Людмила.

Григорий Лукьянович осёкся, как будто очнулся от какого-то наваждения. Разгоревшийся было в глазах огонь борьбы потух, сменившись ровным тёплым светом доброты и ласки.

"Да он, Люсенька, писателем был; критиком-публицистом. Писал отзывы по прочитанным им литературным произведениям. Иногда и сам писал прозу - рассказы", - ответил он, нежно поглаживая Людмилу по голой руке.

"О, ты бы видела, что писал этот человек прямо, открытым текстом!" Чарнота взял со стола один том. Открыл его на заложенной странице и прочёл: "Уничтожение дармоедов и возвеличение труда - вот постоянные 37тенденции истории". И, закрыв книгу, от себя добавил:

"Уже тогда он одну половину звал к топору против другой и в 1917 году - это свершилось".

"Такое говорил, и как же его не посадили?" - тихо спросила Людмила.

"Не успели, наверное", - не сразу ответил Чарнота.

"Вот и Александра Сергеевича нужно было сажать". - лукаво посмотрел на Людмилу Чарнота.

"Кого? Пушкина, что ли?" - удивилась Людмила, - его то за что?"

"А вот за что. - Чарнота вышел на середину комнаты и продекламировал:

"Мы добрых граждан позабавим

И у позорного столпа

Кишкой последнего попа

Последнего царя удавим".

Людмила от удивления открыла рот. Некоторое мгновение всматривалась в хитрое лицо Чарноты, а потом сказала: "Да Пушкин ли это?!"

"Кто же ещё. Датировано 1819 годом. Автору - 20 лет. Слышишь музыку стиха? Он это. Больше так никто не мог написать".

"Музыка... тут людей собираются убивать, а он о музыке говорит", - возмутилась Людмила.

"Убивать он их собирался, видимо, за то, что они убивали, а тех, кто только протестовал, тоже посылали умирать в тьму-таракань. 38Чернышевского на 20 лет упрятали за Полярный круг". - Чарнота бы и дальше продолжал приводить аргументы, но Людмила остановила его вопросом.

"Откуда ты взял эти стихи?" - спросила она.

"Библиотека Сорбонны открыта для всех. Но вернёмся к Добролюбову", - сказав это, Григорий Лукьянович подошёл к столу и вновь взял томик в руки.

"А вот ещё, - и он, повысив голос, прочёл, - "Дармоедство прячется под покровом капитала". Это он камень в буржуйский народ бросил. Видела вчера демонстрацию. Вот этот камень и вложил Карл Маркс в руки наших революционеров. А кто такие революционеры? Да, прежде всего, это разрушители. В государственности России рушить нужно было много, но не всё. А революционеры - это особые люди. И особенность этих людей в том, что они революцию сделали своей профессией. А что такое революция? А революция - это катастрофа. Вот и получается, что революционеры - это специалисты по производству катастроф. Кому из нормальных народов нужны такие специалисты? России оказались нужны! Значит, мы в чём-то не нормальны".

Глаза Чарноты стали вновь загораться бешеным огнём. Она взяла его руку, поднесла к губам и поцеловала в тыльную сторону ладони.

"Ах, Люсенька, как тошно сознавать, что и я, и мои родители ведь и были же теми дармоедами", - тихо сказал он, обняв женщину и прижав её к себе.

39 "Ну, какой же ты дармоед. Вон руки какие у тебя мозолистые", - сказала она, продолжая держать руку Чарноты в своих руках.

"Это нужда заставила, а так я точно знаю - пил бы, кутил, по бабам таскался, а в конце так и издох бы слепым, старым котёнком. Я вот никак не пойму: откуда таким зрячим Добролюбов-то родился?"

Он вновь открыл на закладке книгу и прочёл: "От идеи своего народа и государства, человек, не останавливающийся в своём развитии, возвышается посредством чужих народностей до идеи и государства вообще, и, наконец, постигает отвлечённую идею человечества".

"Может меня не тому учили. Ведь не знаю же я что делать, не понимаю. Вижу, что ничерта хорошего у этих большевиков не выйдет, а что взамен - не знаю".

Он отложил книгу, поскрёб ногтём пальца правой руки по людмилиной коленке и с грустью в голосе тихо сказал: "Не постиг я идею человечества. И Маркс не постиг или ошибся, постигая её. Ну как можно отдавать власть кому-то над кем-то. Пусть этот кто-то и трудяга, самый нужный элемент человечества. Ведь как только этот элемент власть понюхает - тут же чёрт знает что с ним может случиться".

Он поднёс к глазам книгу, которую опять взял в руки, когда говорил, и прочёл: "Роскошь - главное проявление общественной безнравственности".

Не думаю я, чтобы человек смог устоять перед такими соблазнами. Не устоит и этот самый гегемон. Скурвится, как есть скурвится".

40 Он захлопнул книгу и бросил её на стол. Она всей плоскостью упала на стол и потому раздался довольно-таки громкий, похожий на выстрел, хлопок.

"Хотя посмотрим, посмотрим, Люсенька, вот вернёмся на родину и посмотрим".

"Вернёмся на родину, - повторила слова Чарноты Людмила, - вернёмся и что?"

У Григория Лукьяновича в глазах загорелись уже знакомые огоньки:

"Как это ЧТО? Да то, что родину нашу спасать надо!"

"И ты знаешь как? - Жёстко поставила вопрос Людмила. - Зачем мы поедем туда, если даже не знаем что делать там будем?" - продолжала наступать Людмила.

Чарнота упёрся локтями в стол, обхватил свою голову руками и почти простонал: "Да, Люсенька, не знаем". - Помолчал, затем поднял голову. Тоска в его глазах сменилась упрямстсвом и он громко сказал:

"Не знаем, так узнаем! Думать надо, Люська, думать! И ехать надо!"

Но Людмила не унималась: "А думать Григорий, удобней здесь".

"В неудобном положении лучше думается", - успел вставить Чарнота прежде, чем Людмила докончила фразу.

"Вот давай здесь что-то вместе выдумаем, а уж тогда и поедем. Впрочем, я бы послушала - что там за список ты составил".

41 Григорий Лукьянович тяжело поднялся со стула и стал рыться в бумагах на столе. Наконец он нашёл листок жёлтой бумаги, на котором карандашом было что-то написано.

"Пожалуйста, вот, - сказал он. Вновь сел на стул, помолчал и начал читать: "Первое" - громко произнёс он.

"Потише, Гриня, потише. Нам здесь митинговать незачем", - мягко попросила Людмила.

"Первое, - уже значительно тише повторил Чарнота, - продаётся всё, что можно продать своего. Второе, переселяемся в гостиницу, полностью рассчитавшись с хозяевами жилья. Третье, закупаем одежду, соответствующую нашей задаче; болотные сапоги - обязательно. Будем переходить границу нелегально. Район - Карельский перешеек. Проезд до туда нам обеспечат: мне бесплатно, а за тебя придётся платить. Маршрут: Париж - Берлин- Гамбург -Стокгольм- Гельсингфорс -Петроград; теперь они его назвали Ленинградом. От Парижа до Гамбурга через Берлин - на поезде; от Гамбурга до Гельсингфорса через Стокгольм - морем. От Гельсингфорса до границы - на машине или лошадях (что подадут), а там - пешком до посёлка Lempaala, русские его называют Лемболово. От Лемболова до Петрограда уже точно - на лошадях верхом Последний участок очень трудный и опасный, но меня заверили, что проводники будут надёжные".

"Кто тебя заверил?" - спросила Людмила.

42 "Наши политические эмигранты здесь - в Париже. Они мне дают пакет. Я его в Петрограде должен буду передать одному человеку. За эту работу они оплачивают мне дорогу и проведут по всему маршруту".

"Ой, Гришенька, тут очень здорово подумать нужно. Что это за пакет? Поймают нас с ним и - расстреляют сразу", - сказала Людмила.

"Расстреляют..., не расстреляют..., а если уж попадёмся на границе с пакетом или без... - мало нам не будет, в любом случае. Риск есть и большой..., но без риска - никак. Да и свой револьвер я с собой беру", - медленно, тяжело подбирая слова, ответил Чарнота.

"А что в пакете-то будет?" - спросила Людмила.

"Не знаю, но пакет сказали не распечатывать; так и передать",- ответил Чарнота.

В комнате воцарилось молчание. Молчание прервала Людмила. "Пойдём-ка, Гришенька, поедим где-нибудь".

Они вышли из дома. Было тепло, тихо, солнечно. Апрельский день в разгаре. Весна в Париже - время благостное. Зелень, цветы в кадках, вазах, вазонах у каждого ресторанчика, бара, кафе, "Бистро", на прилавках цветочных магазинов. Они вышли к скверу, ограждённому старинной чугунной решёткой. Квадратные колонны в человеческий рост, решётки соединялись между собой фигурами напоминающими не то человеческое сердце, не то щит воина. Однако, ажурные железные плетения внутри щитов ничем о войне не напоминали: причудливые завитушки заканчивающиеся чугунными розочками, силуэты ваз для цветов, 43а над ними круги, похожие на солнце с лучами или - на корабельные штурвалы с ручками для их вращения. Посредине сквера стоял могучий столетний дуб, а около него - мраморная скульптурная композиция на круглом гранитном постаменте. Композиция представляла группу молодых парижанок в кринолинах и кокетливых шляпках. Два французских малыша развлекались тем, что, присоединившись к скульптурной группе, пытались разглядеть и пощупать детали одежды мраморных дам.

Чарнота с Людмилой подручку пересекли сквер и скоро уже сидели на плетёных креслах за столиком ближайшего ресторанчика.

Когда официант принёс на десерт мороженое в двух маленьких вазочках, Людмила заговорила:

"Есть у меня, Гриня, идея. Что если мы с тобою в Россию будем пробираться разными путями".

"Как это?" - встрепенулся Григорий Лукьянович.

"Был у меня хороший, щедрый клиент из наших - русских. Он в посольстве нашем, точнее - советском, работает каким-то секретарём. Что если мне к нему обратиться и сказать, что я хочу вернуться в Россию. Уж очень он был со мной ласков, предупредителен. Я думаю влюбился он в меня. Вдруг поможет".

Чарнота внимательно слушал. Видно было, как напряжённо он обдумывает каждое, сказанное Людмилой, слово.

"Очень хорошо, если бы получилось", - сказал он, когда Людмила замолчала и вопросительно взглянула на него.

44 "Я был бы счастлив. И душа не болела бы за тебя. Чёрт его знает - что там нас ждёт - в этих карельских лесах, Люсенька. Только вот как мы с тобой в России встретимся?"

"Да очень просто, - оживилась Людмила. Для неё было неожиданностью столь скорое принятие Чарнотой её предложения. Он, конечно, понимал с помощью какого "оружия" будет добиваться своего от этого красного, его возлюбленная. Однако, мудрость сорокалетнего мужчины, пережившего и передумавшего столько, что на все сто лет хватило бы; эта мудрость помогла справиться с инстинктом собственника, шевельнувшегося в нём как только в воображении возникла сцена встречи Людмилы с этим краснопузым.

"Старшая сестра у меня, Гришенька, в Москве живёт на Арбате. Точный адрес я тебе потом дам. Вот у неё и встретимся".

"А куда Мракобесика денешь?" - уже весело спросил Чарнота.

"А с этим проблем не будет. Одна моя подружка, ну прямо влюбилась в него. И он к ней лезет - понравились они друг другу. Я уж ревновать начала. Ну, что делать: бывают в жизни огорчения. Придётся мне с моим рыжиком расстаться", - попыталась также весело ответить ему Людмила.

На следующее утро Чарнота отправился на переговоры со спонсорами, обеспечивающими его возвращение на родину, а Людмила - в Мулен-Руж, готовиться к вечернему выступлению.

----------------------------------

В 1926 году политическая эмиграция из России была многоликой. Париж принимал всех. Интересней всего Чарноте было встречаться и 45беседовать с, так называемыми, левыми: социалистами-революционерами, трудовиками и коммунистами. Первые и вторые его интересовали потому, что пытались выражать чаяния самого большого по численности общественного класса России - крестьянства; последние - как победители. Остальных он считал шушерой и они его не интересовали. Монархисты же - вообще его раздражали своей эгоистичной тупостью. Ясно же было, что для России возврата к монархии быть не может. "Диктатура будет, иначе России не выжить в переходный период, - думал Чарнота, - а вот монархии - не бывать".

Ближе всех Чарнота сошёлся с коммунистом Ганопольским. Это был мудрый полуеврей. К моменту знакомства Чарноты с Ганопольским тот уже стал отходить от коммунизма Маркса или, "пролетарского коммунизма", как любили именовать это политическое направление его адепты. На вопрос Чарноты: "Почему он не прибивается ни к какому течению"? Тот отвечал:

"Уж лучше - ни к какому, чем к ошибочному. Это зверьё сбивается в стаю, чтобы выжить, а у человека - иначе. Человек объединяется с себе подобными чтобы дело делать, - разъяснял он свою позицию Григорию Лукьяновичу. - Нет пока в мире общественной теории, которая бы при переходе к практике не менялась. Вот коммунисты в России, после смерти их вождя Ленина, превращаются в стадо обезумевших быков. Того и гляди начнут вспарывать друг другу животы. Я почему уехал из России? Да потому, что увидел, что борцы за дело рабочего класса очень быстро перерождаются в борцов за власть и привилегии. Сейчас идёт там драка, 46пока теоретическая, между большевиками и меньшевиками или меньшевистами, как их Ленин называл. Как ты думаешь, кто победит?- спросил, но не дожидаясь ответа, продолжил. - Конечно, победят те, кто меньше обременён моралью. Победит тот, кто никого не будет щадить: ни своих, ни чужих. Нападать всегда легче, сдерживать нападение трудней. Защищающийся ждёт, а нападающий действует; сила за вторым. Вот большевики кричат: давай строить социализм, а меньшевики - давай подождём. Ясно, что вторые проигрывают. Активные люди встанут на сторону большевиков, ибо те дело делать предлагают, а так как в России активных много, а политически грамотных мало, то и получится подавляющий перевес на стороне большевиков, ибо те дело делают. Мы - меньшевики им говорили: угробите и себя, и страну, а они: посмотрим, мол. Вот хотят социализм строить во враждебном окружении. Значит, нужно будет и строить, и воевать одновременно. В войне нужен командир, и здесь у большевиков фора. Троцкий лезет в диктаторы, а Сталин - в любимые вожди. И Ленин второму дорожку уже проложил. Сам в мавзолей лёг, для нашего народа хоть и необычно - не по христиански, а всё-таки религиозно заманчиво: как это - умер, а "живее всех живых"? Да так: вот сходи и посмотри на него; через год после смерти можешь посмотреть, через два, три - десять. Когда молиться начнёшь: через год, два, десять... - не важно; когда-нибудь начнёшь, или уже начал. Ясно и то, что продолжателем дела должен быть Сталин. Ленин-Сталин теперь для активного россиянина это одно лицо. И я не сомневаюсь - грузин победит еврея, страна-то антисемитская. А чтоб 47закрепить свою победу Сталин ни перед чем не остановится. Попомнишь меня - полетят головы, очень скоро полетят".

Чарнота вспоминал этот разговор, когда ехал на окраину Парижа. Вышел на конечной станции метро, взял извозчика, сел в его коляску, назвал адрес и вновь погрузился в воспоминания. Михаил Борисович Ганопольский любил по-рассуждать вслух:

"Вот послушай, Григорий Лукьянович, - обращался он к Чарноте и затем уже долго не умолкал. Прагматик, неоднократно сидевший в царских тюрьмах, он хорошо усвоил урок Великой Французской Революции: "Революция - это мать, пожирающая своих детей". И именно это правило заставило его позаботиться о своём эмигрантском будущем. Открытый на него, в одном из парижских банков Ротшильда счёт, ещё в 1897 году, оставался за ним закреплённым и после революции, как, впрочем, и за многими функционерами РСДРП. Пятьсот тысяч франков теперь позволяли ему жить безбедно в пригороде Парижа в своём домике с небольшим садиком.

Конь шёл аллюром. Коляска на хороших рессорах с резиновыми шинами на колёсах мерно покачивала пассажира. Чарнота вспоминал их разговор в последнюю встречу.

"Вот вы военный, - говорил Ганопольский, взяв Чарноту за пуговицу пальто, - и, конечно, понимаете значение дисциплины в армии в военное время. - Чарнота утвердительно кивнул. - Вот и все нормальные взрослые люди это понимают. Есть приказ - его надо исполнять. Я командир - я отдаю приказы, ты подчиняешься и исполняешь их. Ты командир - я тебе 48подчиняюсь. Всё понятно любому. А если война, то начальник тебя и на смерть может послать. Вот именно военные условия, военную организацию большевики и используют. Самый умный нижний чин ничего не сможет поделать с начальником - дураком. Ну, если только в бою - пулю ему в спину. А если главнокомандующий дурак? Ведь он в атаку не ходит, и у него охрана. Вот и получается: пока этот дурак всю армию ни положит, его открыто дураком не назовёшь. Сталин будет начальником всей страны, хоть и дурак. И вот пока он страну не угробит - он неподсуден. Нет над ним начальника, даже мистического, ибо он неверующий. Мумия Ленина у него "начальник", а этим начальником можно крутить как угодно. Я с ним пообщался и знаю его. Власть абсолютная - вот что ему нужно. Петра первого, а больше Ивана Васильевича Грозного уважает - кумиры они для него. А марксизм - так, средство для достижения абсолютной власти. Хоть он, конечно, в этом и сам себе не признаётся, а я его видел в деле: он не исполнитель, он начальник. В другом качестве он себя не представляет. Воевать он готов, но воевать, как начальник - чужими руками. В этом весь Коба. Ну, а дорвётся до власти, - он себя покажет. Люди для него материал, средство, кирпичики, винтики его паровой машины. Кирпичи в топке, а винтики в механической части - он их менять будет не задумываясь. Все старые винтики и кирпичики - обречены. Я это понял, потому здесь и прохлаждаюсь. Вот книгу пишу, мемуары. Тем и живу".

49 Воспоминания захлестнули Чарноту. Тем временем коляска подкатила к небольшому увитому плющом одноэтажному особняку. Хозяин вышел встречать гостя.

Михаил Борисович Ганопольский, в свои 66 лет, выглядел глубоким, но ещё крепким стариком. Высокий, худой, облысевший он отпустил бороду и это скрадывало недостаток волос на голове. Тёмное, морщинистое лицо с близко поставленными глазами смотрели на Чарноту ласково. Ему нравился этот раскаявшийся молодой русский генерал; храбрец и умница, который хоть и годился ему в сыновья, но не уступал в знаниях и начитанности; кроме того, за счёт природного ума и тяги к знаниям быстро догонял старика в способности здраво судить о действительности. Чарнота слабо знал только историю русского революционного движения. И Михаил Борисович помогал ему ликвидировать этот пробел в образовании.

"Ах, Григорий Лукьянович, как же я рад вам, - громко заговорил Ганопольский, направляясь на встречу гостю. - Милости прошу, заходите в мой дом. Чайку попьём, поговорим. На чём мы в прошлый раз-то остановились? - спросил он, обняв гостя за плечи и увлекая его к дому. Чарнота зашёл в знакомую прихожую. Без приглашения снял сюртук и повесил его на вешалку. Придерживая гостя за локоть, хозяин ввёл его в гостиную и, усадив в кресло, сказал:

"Я сбегаю на кухню, чайку сварганю, а вы уж не скучайте, а то моя Жаннетта на рынок с утра умчалась".

"Не торопитесь вы, Михаил Борисович, дайте отдышаться, да и на ваш вопрос я должен ответить",- возразил Чарнота.

50 Ганопольский согласно закивал и сел на стул, стоявший рядом с креслом.

"Мы с вами беседовали об организации "Земля и Воля"",- напомнил Чарнота.

"Да, да, - согласился Михаил Борисович, - землевольцы..."

Он на некоторое время задумался. Затем решительно встал и направился к двери. "Я всё-таки поставлю чаёк - пусть греется".

Он вышел, а Чарнота, расположившись поудобней в кресле, стал рассматривать комнату. Темно-вишневые тяжёлые бархатные гардины на двух больших окнах были раздвинуты. Из окон открывался вид на цветущий сад. Вдруг ожили напольные часы, стоявшие в углу комнаты, и пробили одиннадцать раз. Когда Чарнота отсчитал последний - одиннадцатый удар, в дверном проёме показался улыбающийся хозяин и с порога заговорил:

"В 1879 году мне было 19 лет. Тогда и раскололись землевольцы на народовольцев и чёрнопередельцев. Мы ещё тогда шутили: первые взяли себе волю, вторые - землю. Народовольцы ненавидели царизм не меньше молодого Пушкина, готового кишкой последнего попа последнего царя удавить. Чёрнопередельцы хотели мира и труда в стране любви, доброжелательства и взаимопомощи. Возглавил вторых Георгий Валентинович Плеханов. Он был старше меня всего на четыре года, а фактически стал нашим наставником и отцом; умнейший человек был. Наладили выпуск газеты. Так и назвали - "Чёрный передел". А потом Плеханова 51взяли за выступление на митинге у Казанского собора в Петербурге. - Рассказчик задумался и как бы про себя произнёс, - или сначала его взяли, а затем уж мы и "Чёрный передел" организовали. Память подводит. К высылке Георгия приговорили, а он за границу уехал, да так там до конца своих дней и остался. Если не считать краткосрочного его приезда в Петроград в начале семнадцатого года. Умер он в 1918, где-то в Финляндии. До смерти в политике больше активно не участвовал, хотя Савинков и предлагал ему пост премьера в правительстве после большевиков. Наивный Борис - он думал, что победит большевистов, а они его как ребёнка провели - заманили в Россию и шлёпнули. Ну, чтож, - хоть умер на родине".

Хлопнула входная дверь и Ганопольский замолчав, прислушался.

"Жаннетта вернулась - сказал он. - Я вас оставлю на несколько минут, Григорий Лукьянович. Вот журнал полистайте".

И он, взяв с журнального столика издание, протянул его Чарноте и быстро вышел из комнаты. Чарнота, взглянув на обложку журнала, отложил его, встал и подошёл к окну. За окном бушевала весна. Залитые ярким солнцем цветущие деревья, видимо, благоухали ароматами. Чарноте нестерпимо захотелось в сад. Это пожелание он и высказал, вернувшемуся хозяину. Тот улыбнулся, согласно кивнул и снова вышел из гостиной.

Ганопольский явно получал удовольствие, рассказывая о своём революционном пути такому заинтересованному слушателю. Да и молодость всегда приятно вспомнить. Вернувшись в гостиную, он сразу 52продолжил свой рассказ:

"Дела у нас шли неважно. Никакой поддержки. Руководитель - за границей, а мы - молодые со стороны интеллигенции слышали смешки: "Деревенщина хочет мирно основное богатство страны поделить"; а со стороны тех же крестьян - недоверие: "Ведь обманут небось, себе больше хапнут при переделе". А ведь какая идея хорошая: переделив землю поровну, мы бы тотчас сняли социальную напряжённость в стране. Оказалось, что в России мирные люди представляли из себя разрозненное сообщество тупых и ленивых особей, а воинствующие и злобные, видя это, - этому радовались. Крови им хотелось. Эти вампиры думали, что их-то кровушка не прольётся. Кишки выпускать жаждали. Глупые людишки не понимали, что кишки-то и им выпустить можно".

Михаил Борисович замолчал. Часы в тишине продолжали отсчитывать ход времени и с каждым стуком их механизма оно безвозвратно уходило.

"Маркс оказался прав: действительно на нашем историческом этапе все серьёзные вопросы истории решаются только силой. - Продолжил Ганопольский. - Заинтересованные в мирном труде люди, ещё не научились этот мирный труд охранять. Зато отколовшиеся от нас товарищи были на пике внимания. Им сочувствовали, им аплодировали, ими восхищались. В 1881 году они убили Александра II. И как будто, чтобы подтвердить иллюзорность нашего - мирного пути, они обратились к Александру III c примирительным письмом: Вы нам - свободу слова, а мы вас убивать перестанем. Александр III - это животное, ответил им репрессиями. Дурак, подписал смертный приговор своему потомству", - Михаил Борисович явно 53начинал терять самообладание, когда в комнату вошла пожилая, но ещё очень миловидная француженка. Чарнота вскочил с кресла. Женщина ему улыбнулась и, повернув голову к мужу, сказала по-французски: "Дорогой, я накрыла вам стол под дальней яблоней".

"Позволь тебе представить моего молодого друга - генерал Чарнота", - в свою очередь сказал Ганопольский. Женщина подошла к Чарноте, взглянула ему в лицо и подала руку, а Чарнота галантно её поцеловал. Мудрый Борис Михайлович с удовольствием для себя отметил: "Эти люди понравились друг другу".

В саду разговор продолжился.

"Георгий Валентинович Плеханов первый понял, что мы обречены на неудачу и перешёл в марксисты, - сказал Ганопольский. - Но и там он пытался быть мирным марксистом. Согласно доктрине Маркса, сначала капитализм распространяется на весь мир. При этом пролетариат увеличивается количественно и улучшается качественно. И только после этого - мировая пролетарская революция или - революция в нескольких передовых странах. Так что, большевики искажают марксизм, предполагая установить диктатуру пролетариата в одной, да ещё отсталой, стране. Да и ни черта у них не выйдет путного", - повысив голос, закончил говорить Ганопольский.

От горячего чая, аромата цветущих яблонь и вкусных круасанов Чарнота разомлел. Но мысль его работала чётко и нить беседы он не терял.

54 Помолчали.

Продолжил Чарнота:

"Я тоже полагаю, что у них не получится что-нибудь такое, чтобы на века, чтобы лучше там жилось всем и чтоб мир позавидовал. Скажи, Михаил Борисович, я понял, что чёрнопередельцы предлагали поделить земли, но как и на каких условиях? Были у вас теоретические разработки?"

"Опыт переделов земель был у сельской общины. Крестьяне так и называли эти общины: "передельными". А по теории, - так Плеханов написал манифест тайного братства "Чёрный передел" и мы его опубликовали, - ответил Ганопольский. - Главное там звучало так: немедленный передел лесов, полей, лугов, земель помещичьих и казённых между всеми поровну".

"Поровну, значит, между всеми, - повторил Чарнота и после небольшой паузы, сказал уверенным тоном человека принявшего решение, - А что, нужно было на этот вариант соглашаться всем. Тогда бы и не передрались в 1917 - м".

"Если бы, да кабы", - с грустью в голосе произнёс Ганопольский и тут же сменил тему, как будто ему было неприятно сознавать, что и он виноват в том, что россияне начали междоусобную войну, так и не сумев договориться.

"Ну что, окончательное решение по отъезду в Россию приняли?" - спросил он Чарноту.

"Да, решено, но поеду я не один, а с женщиной", - ответил тот.

55 "Ваша воля, но оплачиваем и обеспечиваем переход границы мы только вам, как нашему курьеру, - перешёл на официальный тон Ганопольский. - Жёстких временных рамок мы вам не ставим, но постарайтесь собраться так, чтобы в России оказаться летом. Нелегальный переход границы зимой практически невозможен. Вы меня понимаете?"

"Да, конечно, понимаю, Михаил Борисович, - согласился Чарнота. - Месяц, ну, самое большее, два и я буду готов. Ну, а теперь разрешите откланяться. - сказал Чарнота, вставая из-за стола. - Рай тут у вас, - добавил он, взглядом окидывая яблоню, под которой они сидели. - Но в этой жизни в земных условиях постоянно находиться в раю человеку вредно".

"Это кому как, Григорий Лукьянович, - возразил Ганопольский. - Если есть жизненная закалка, да голова работает, то и не вредно, а полезно: есть возможность подвести итоги перед уходом из этого мира. Засел я за мемуары. Думаю, потомкам будет интересно прочесть их".

"Без сомнения! - воскликнул Чарнота, протягивая руку для прощания. - Я первый в очереди, Михаил Борисович".

На этом они и расстались.

Последняя их встреча состоялась ровно через месяц, когда Чарнота уже полностью был готов к отъезду и жил в гостинице на улице Лафайет.

Ганопольский явился к нему с пакетом, который надлежало Чарноте доставить в Россию; с билетом на поезд Париж - Берлин, который должен был через неделю увезти Чарноту из Франции навсегда и ещё - с конвертом.

56 В гостиничном номере Михаил Борисович не стал разговаривать и предложил Чарноте прогуляться. Они вышли на улицу и направились в сторону здания Парижской Оперы. На ступеньках у входа в неё и состоялся их последний разговор. Сначала Ганопольский протянул Чарноте конверт и сказал:

"В этом конверте ваша новая личность. Здесь справка из сельсовета и выписка из приходской книги о том, что вы теперь, Григорий Лукьянович, землемер при Пустошкинском Сельсовете Пустошкинской волости Псковской губернии Тёмкин Евстратий Никифорович, рождённый в 1880 году в деревне Шуменец той же волости. Отец - Тёмкин Никифор Лукич - ветеринар и мать Тёмкина Екатерина Ивановна в девичестве Жукова. Кроме того, до русской границы вы будете французом Жаном Клодом Дювалье - вот этот паспорт. Затем Ганопольский передал Чарноте пакет и добавил:

"А это вы должны будете доставить в Ленинград. - И, заметив как Чарнота поморщился, услышав новое название бывшей столицы России, продолжил ободряюще, - привыкайте, Григорий Лукьянович, ох, извините - Евстратий Никифорович, Петроград теперь - Ленинград".

Каждую пятницу вы должны будете являться к вечерней службе в Никольском соборе. Держите пакет на виду. К вам подойдет наш товарищ и скажет: "Прости господи, твоего заблудшего апостола Павла, ибо исказил он твоё учение, не ведая, что творит". Вы ему должны будете ответить: "Воистину исказил. И теперь мы - рабы божьи в потёмках блуждаем". Пакет должен быть передан в том виде, в котором вы его от меня получили. Постарайтесь сохранить вот эту сургучную печать", - сказал Ганопольский, 57протягивая Чарноте небольшой пакет туго перевязанный бечёвкой с коричневой печатью в середине.

"А позвольте спросить, что в пакете?" - задал вопрос Чарнота.

"В пакете документы, а большего вам знать и не следует", - тоном, не терпящим возражений, заявил Ганопольский. И тут же, смягчив тональность, спросил у Чарноты: "Объясните мне, Григорий Лукьянович, зачем вы добровольно лезете в эту клоаку? Ведь вы вполне сносно способны устроиться в Париже и дожить свои дни в нормальных человеческих условиях?"

"Не привык я "доживать" - делая ударение на последнем слове, ответил Чарнота. - Я жить хочу, жить до конца. Родина моя вляпалась в такую мерзость, и я должен сделать попытку её из этой мерзости вытащить. Я ещё не знаю как, но там - на месте, узнаю".

"Удивительный вы человек. Впервые встречаю человека так замечательно мыслящего! - восхищённо воскликнул Ганопольский. - Вы хотите решить задачу над которой бились и бьются лучшие умы человечества. Причём решить как-то так: с лёту, с наскока".

"Э, нет, не так уж с лёту, - возразил Чарнота. - Если бы вы знали: сколько я за последние девять лет передумал, перемучился. Мучился и тогда, когда красным башки рубил в открытом бою. Никогда не забуду бой под Киевом. Какой хороший был бой! Думал и в Стамбуле - весь во вшах и чуть не съеденный крысами. Думал за столом в библиотеке Сорбонны. Теперь вот поеду додумывать в Россию. Там обстановка обязательно мне 58ответ подскажет. А нет, - так найду какого-нибудь русича молодого и передам ему все эти думы - пусть продолжает моё дело. Не может быть, чтобы мы все сообща до чего-нибудь путного не додумались. Вот и вы мне помогли своими рассказами. Додумаемся или сгинем из этого мира изгоями, как пример другим народам".

Чарнота замолчал, а Ганопольский продолжал смотреть на него восхищёнными глазами. Потом обнял Чарноту, поцеловал его в правую щёку, прижал к своей груди; и так они, обнявшись, стояли несколько секунд на ступеньках Парижской ОперА. Затем Ганопольский легонько оттолкнул Чарноту, повернулся и, не оборачиваясь, сутулясь пошёл по площади в сторону церкви Мадлен. Чарнота смотрел ему вслед до тех пор, пока тот ни скрылся за поворотом. Ему стало нестерпимо жалко этого русского революционера уже одумавшегося и понявшего, что добро не может быть утверждено на земле злом. Что только добро созидательно, а зло всегда разрушительно какими бы словами оно ни прикрывалось.

После встречи с Ганопольским Чарнота сразу, не заходя в гостиницу поехал на встречу с Людмилой. Она осуществляла свой план - обхаживала красного дипломата и потому их встреча носила полуконспиративный характер. Накануне Чарнота говорил с ней по телефону из гостиницы, куда она позвонила ему из администраторской Мулен-Руж. Они договорились встретиться в 17 часов под Эйфелевой башней у бюста Эйфеля. Когда он подошёл к назначенному месту встречи - Людмилы ещё не было. Он походил под башней, подошёл к очереди, стоящей к подъёмнику на башню. 59Повернулся к бюсту Эйфеля и тут же увидел её. Грациозно покачивая бёдрами, к нему подходила дама из высшего парижского общества. Платье из светло серой шёлковой ткани, отороченное тёмным поясом ниже талии, ниже колен заканчивалось тонкой золотой каймой. Ножки в белых чулках обутые в белые элегантные туфельки с золотыми застёжками с боков, были на низком каблуке поэтому, видимо, и не утомляли хозяйку, ступающую по брусчатке без обычного стука, словно по ковровой дорожке. На голове - шляпка того же цвета что и платье и точно такой же лентой, что и пояс, опоясанной над покатыми полями, которые так были надвинуты на глаза, что женщина могла скрывать направление своего взгляда. Длинный женский галстук, свисающий до колен, украшал затейливо завязанным узлом высокую грудь. На нежной шее - ожерелье из крупного жемчуга. Через плечо у женщины висела сумочка тёмного цвета. Ярко накрашенные губы при таком платье не делали женщину вульгарной, а придавали её смуглому лицу восточную яркость.

Чарнота понимал, что Людмила увидела его, но, к удивлению, она царственной походкой прошествовала мимо в направлении Дворца Шайо. Чарнота всё понял и, соблюдая дистанцию, пошёл за ней. За мостом Людмила перешла дорогу, свернула направо и вошла в сквер перед дворцом. Наконец она присела на пустующую скамейку, которая стояла под старой ивой и её ветки так низко свисали, что почти полностью скрывали от постороннего взгляда сидевших на ней. Чарнота хотел было пройти мимо, 60соблюдая конспирацию, но Людмила его окликнула:

"Куда же ты, Гриня, садись". Чарнота круто свернул и сел на скамейку.

"Ты такая шикарная, что я даже смущаюсь сидеть с тобой на одной скамье", - проговорил он почему-то шёпотом. Людмила рассмеялась и пересела к нему вплотную. Правой рукой обхватив шею мужчины, она страстно поцеловала его в губы. Скамейка из под Чарноты поплыла, но он взял себя в руки и ответил на поцелуй. А когда Людмила отстранилась от него, поправляя левой рукой сползающую назад шляпку, сказал:

"Чтой-то ты со мной в шпионы играешь?"

"Мне показалось, что у Эйфеля стоял знакомый мужчина. Может я и ошибалась, но рисковать не стала. Дипломат жутко ревнивый. Через две недели мы едем с ним в Россию, а там - поженимся", - после этих слов она украдкой лукаво и испытующе взглянула на Чарноту. А тот явно загрустил. Она рассмеялась и успокоила его:

"Не волнуйся, любимый, я ему невеста настолько - сколько нужно времени, чтобы оформить советское гражданство".

"Опасная ты женщина",- повеселел Чарнота.

"Нет, Гришенька, ни для кого я не опасна, а вот эти красные действительно опасны. Мой, ну просто одержим карьерой и женщинами. Бабник страшный. Используем его и пусть идёт на все четыре стороны. Вернее, мы пойдём - растворимся на российских просторах и будем жить. Вот тебе мой точный московский адрес".

Она раскрыла тёмно-серого цвета расшитую красным бисером матерчатую сумочку, висевшую у неё на плече на длинной цепочке вместо 61ручки и достала вчетверо сложенный листок бумаги. Он взял листок, развернул его и прочёл что там было написано. А она, тем временем, достав зеркальце и губную помаду, поправила макияж.

"Арбат, так Арбат!" - сказал он, вновь сворачивая листок и пряча его во внутренний карман своего пиджака.

"А это - тебе", - сказал он, доставая в свою очередь листок переданный ему Ганопольским с его новыми данными.

"Только ты прочти и запомни, а отдать его я тебе не могу - самому ещё нужно будет всё заучить".

Она внимательно прочла всё, что на листке было написано и сказала, усмехнувшись:

"Ну, мне пора, Евстратий Никифорович. Да хранит тебя бог, если он есть, а если нет - храни себя сам для меня, - и, протянув ему свой платочек, добавила, - Вытри губы, любимый. До свидания".

Он ещё несколько минут сидел на скамейке после ухода Людмилы и старался закрепить в памяти её прекрасный образ. На глаза навернулись слёзы и, чтобы не разрыдаться, он резко встал со скамейки и быстро пошёл в противоположную сторону.

-----------------------

Всё оставшееся до отъезда время Чарнота готовился. Распаковывал и вновь более компактно упаковывал свой багаж. При этом каждый раз любовался английскими болотными сапогами, купленными им по случаю у знакомого француза. Григорий Лукьянович одевал сапоги, залезал в них в 62ванную с водой и сидел так некоторое время, чтобы ещё раз удостовериться - не протекают.

Свой револьвер он разобрал и спрятал в разных местах своего багажа. Запасся бинтом, чтобы самую крупную его часть, непосредственно перед германской границей, прибинтовать к ноге.

В указанный на железнодорожном билете день, за два часа до отхода поезда, Чарнота прибыл на Северный вокзал Парижа (Gare DU Nord). Расположившись в зале ожидания, Чарнота с сожалением отметил, что хоть его багаж и не так велик и он один его переносит с места на место без особых усилий, но с ним, всё равно, не погуляешь по окрестностям вокзала. Пришлось отказаться от желания ещё раз - последний (он уж точно это знал) полюбоваться архитектурой старого Парижа и попрощаться с этим гостеприимным городом. Григорий Лукьянович уселся на жёсткую вокзальную скамью, которая по своей конфигурации напоминала российские вокзальные скамьи, и задумался:

"Вот меняю я размеренную, обустроенную жизнь вновь на жизнь военную; а по другому и не могу. Не могу я жить в довольстве и сытости на чужбине. Уж лучше - в грязи, голоде, холоде, но - на родине. Чтоб русская речь звучала вокруг. Откуда в человеке такая тяга к родному очагу и когда для него весь мир станет родным домом? А ведь должно же когда-нибудь такое произойти, - чтобы не стало ни русского, ни араба, ни индуса, ни негра, а появилось одно - человек Земли. Жюль Верн в своих "сказках" отправил человека на Луну. Вот именно этому человеку - с Луны и будет виднее всех необходимость 63единения людей. Для того, чтобы человек ощутил необходимость в том, чтобы он был не один, чтобы он почувствовал жгучую потребность в дружеском плече, на которое можно было опереться, чтобы было у кого попросить помощи, чтобы ощутил ценность ему подобного, человек должен быть поставлен в такие условия, которые помогут ему всё это ощутить. Ты один, а вокруг бездна и только такой же, как ты - человек, способен ответить на твой зов о помощи. Как же ты должен беречь, любить это существо. Как же ты должен стараться, чтобы эта бездна всё больше и больше наполнялась родственными тебе существами. Ведь только в этом случае бездна не пожрёт тебя, ты не растворишься в ней. Сейчас люди убивают друг друга. Они тем самым убивают своё будущее. Герои Жюль Верна, когда они при перелёте на Луну из своего снаряда смотрели на Землю, об этом не думали. Почему? Ведь сам автор был за народ! Правда, он попытался решить социальные человеческие проблемы, решить тем, что устами своего героя, то же француза Мишеля Ардана, предлагал всех мизантропов-человеконенавистников выселить на Луну. Но это не то: как выявишь таких до того, как они себя проявили? Заселить Луну мерзавцами, так они потом и нападут на землян..."

Мысли Чарноты были прерваны служителем вокзала, который вошёл в зал ожидания, позвонил в ручной колокольчик и громко объявил:

"Мадам, мисье поезд Париж-Берлин подан ко второй платформе. На посадку! Пожалуйста - на посадку!"

64 Чарнота без труда нашёл свой поезд, вагон ╧3 и место на котором ему предстояло провести двое суток. Открыв дверь купе, он не без злорадства отметил, что революционеры не чужды комфорта и при возможности не отказывают себе в маленьких житейских радостях. Двухместное купе выглядело как будуар какого-нибудь известного французского шансонье. Мягкие сидения, обитые тёмно-зелёным плюшем, под окном - столик, накрытый льняной скатертью салатного цвета с вышитыми мулине по углам затейливыми виньетками, на окне такие же занавески; на столе у окна удлинённая хрустальная вазочка с одной ромашкой в ней. Пол застлан новой ковровой дорожкой тёмного цвета с лентами орнамента по сторонам.

Чарнота разместил свой багаж на специальной багажной полке над его местом, уселся к окну и отодвинул занавеску. На перроне суетились люди. По ним видно было, что поезд скоро отойдёт. В такие моменты суета усиливается и наблюдательный человек легко эту особенность подметит.

"Гутен так", - раздался голос и по нему тот же наблюдательный человек без труда определил бы, что это голос очень уверенного в себе человека.

Чарнота повернул голову. В дверном проёме стоял среднего роста белокурый мужчина лет тридцати в дорожном костюме в крупную коричневую клетку и с саквояжем в правой руке, который он держал впереди себя, так как размер дверного проёма не позволял находиться в нём одновременно человеку и саквояжу.

65 "Бонжур", - как можно любезней ответил Чарнота.

Человек тут же перешёл на французский язык и пока устраивал свой багаж на верхнюю полку и садился к окну успел поведать Чарноте, что он немецкий коммерсант, удачно закончил свои дела в Париже и вот теперь возвращается домой - в Берлин.

"Я буду очень рад провести эти два дня с таким замечательным попутчиком", - закончил он свой монолог.

Чарнота в долгу не остался и на безупречном французском доложил своему попутчику, что он гражданин Франции русского происхождения; направляется в Берлин по своим личным делам.

Поезд тронулся и оба пассажира замолчали, наблюдая в окно за весёлыми, и не очень, провожающими мужчинами и женщинами. Вот пожилая дама наклонилась к ребёнку и вытирает девочке платком, видимо, заплаканное лицо. Вот молодой человек, стараясь не отставать от набирающего скорость поезда, бежит за ним и не переставая машет рукой. Когда за окном замелькали пригородные пейзажи, немец заговорил:

"А не желаете ли выпить по рюмочке коньяку за знакомство, мисье?" - вопросительная интонация повисла в воздухе. Чарнота поднялся с сидения и представился:

"Жан Клод Дювалье". - Немец также учтиво поднялся и, протягивая Чарноте руку, сказал:

"Карл, Карл Фридрих Виндельбанд. Дальний родственник философа Вильгельма Виндельбанда. Не слышали о таком?"

Чарнота пожал протянутую руку немца и отрицательно покачал головой.

66 "Ну, это не большая потеря - он не Ницше. Разве что его труды по истории философии могут представлять какую-то научную ценность, а так - слюнтяй", - успокоил попутчика немец.

Они сели. Несколько секунд мужчины рассматривали друг друга, улыбались. Затем немец спохватился, достал саквояж, извлёк из него бутылочку коньяка и две изящные, явно походные, рюмочки. Он распечатал бутылку, разлил коньяк по рюмкам. Поставил бутылку к окну, взял в левую руку ближнюю от него рюмку и торжественно произнёс:

"Прозит! За знакомство!" Чарнота учтиво кивнул, улыбнулся и выпил.

После второй рюмки у немца заблестели глаза.

"Ах, Германия! Как же ты сейчас раздроблена и унижена", - произнёс он после небольшой паузу, глядя в окно.

"Кем же унижена ваша родина?" - стараясь говорить как можно мягче, спросил Чарнота.

"Версальским договором, - быстро ответил немец.- Нельзя так поступать со страной такой культуры, такой самобытности. Мы - настоящие немцы, никогда не согласимся с результатами этого, так называемого, "мирного договора"".

Немец встал, сделал два шага по купе и упёрся лбом в зеркало двери. Постояв так несколько секунд, он, как будто собравшись с мыслями, повернулся и, глядя сверху вниз на попутчика, разразился довольно-таки длительной тирадой:

"Никогда не согласимся. Великий Фридрих Ницше поднял самосознание немцев на такую высоту, что никому и не снилось.67 Если есть воля к власти у человека, то она должна быть и у нации, которую представляет этот человек. Волей к власти обладает сильнейший. Мужчина в семье, например, властвует над женщиной. А нация, культивирующая в себе волю к власти, будет властвовать над миром".

Чарнота усилием воли подавил в себе желание прямо сейчас - тут же встать и дать этому спесивому немцу кулаком в лоб. И на лице у него немец, видимо, прочёл это желание. Лицо немца вмиг подобрело и он закончил свою речь примирительными словами:

"Воля к власти позволит нам - немцам так самоорганизоваться, чтобы двинуть развитие земной цивилизации, её технического прогресса, прежде всего".

Поезд мерно, постукивая колёсами, тихим ходом шёл среди обширного лесного массива. Чарнота отвернулся от оратора и пытался считать галок, взлетевших с раскидистого дерева, одиноко, но гордо стоявшего посредине большой лесной поляны. Поезд стал набирать скорость, а галки, как будто соревнуясь с ним, летели всей стаей в том же направлении.

"Я бы согласился с вами, любезный Карл, если бы эта, так называемая воля к власти, не толкала людей творить всякие гадости. Я встречал людей тщеславных, властолюбивых и, поверьте, эти люди не вызывали во мне добрые эмоции. Скорее - наоборот: мне очень хотелось такого человека поставить на место. То есть получается что я, вроде как, хотел его унизить, но не для того, чтобы возвыситься над ним. Я к чему это говорю. - Чарнота повернул лицо к собеседнику и, глядя прямо ему в глаза, 68продолжил, - как бы не получилось так, что вы - немцы, вбив себе в голову убеждённость в своей исключительности, не наломали дров".

Немец вскинул от удивления брови и переспросил:

"Как это - "наломать дров"?"

"Да есть у нас - русских такое выражение: наломать дров - это значит у нас наделать глупостей таких, исправлять которые очень сложно или, бывает даже, невозможно", - удовлетворил его любопытство Чарнота.

Собеседники умолкли. Мерный стук колёс и мягкое успокаивающее покачивание вагона располагали ко сну. Чарнота взглянул на часы и предложил немцу пройти в ресторан - перекусить. Тот отказался и тогда Григорий Лукьянович вышел в коридор.

В ресторане Чарнота просидел часа три. Хорошо отобедав, он заказал на десерт чашечку кофе и, смакуя его, сидел размышляя и глядя в окно.

Вернувшись в своё купе он обнаружил соседа спящим, а бутылку коньяка - пустой.

"Да он ещё и пьяница", - подумал Чарнота и стал сам готовиться ко сну.

Спал Григорий Лукьянович спокойным сном здорового человека уверенного, что правда жизни, которую ему удалось открыть за прожитые годы, станет для него большим подспорьем в жизни продолжающейся. И снился ему сон: идёт он по широкому русскому полю, а рядом - Люська, ведущая за руку двоих очаровательных детишек: мальчика и девочку. Солнце клонится к закату и потому цикады всё сильнее стрекочут вокруг. Девочка подёргала его за рукав и говорит:

"Папа, а почему мама говорит 69мужским голосом?" И, действительно, Людмила повернула к нему голову и говорит:

"Аусвайс, битте, герр, аусвайс, битте!"

Чарнота открыл глаза и увидел склонившееся над ним усатое лицо. На голове этого "лица" красовалась до тошноты знакомая каска с копьевидным наконечником посередине. В 1914 году в конных атаках приходилось ему рубить своей шашкой по этим каскам. Удара казачьей шашкой она не выдерживала, но иногда шашка соскальзывала с них и тогда удар приходился по плечу или спине врага.

Заснув под стук колёс, и сейчас вынужденно проснувшись, Чарнота не сразу понял где он находится потому, что поезд стоял, а в купе царил полумрак и только усатое лицо подсвечивалось переносным фонарём.

"Граница, Жан Клод, предъявите этим господам свои документы", - пришёл ему на помощь попутчик Карл. Его знакомый голос и вернул Чарноту в реальность. Только после этой подсказки Григорий Лукьянович понял, что от него требуют. Передав военным свой французский паспорт и очень скоро получив его обратно с благодарностью и извинениями за беспокойство, Чарнота мысленно поблагодарил Ганопольского за хорошую работу:

"Знают революционеры своё дело, спасибо тебе Михаил Борисович. Уж если у педантичных немцев твоё изделие не вызвало никаких подозрений, то, значит, с этим паспортом можно по всему миру разъезжать".

Карл вышел из купе вслед за пограничниками, а Чарнота, с этими мыслями, вновь улёгся в свою комфортабельную походную постель на колёсах,70 накрылся одеялом и тут же уснул.

Проснулся он от того, что солнце светило ему прямо в лицо. Взглянув на часы, Чарнота быстро подсчитал - до пункта назначения ехать им ещё целых 13 часов. Представитель "сверхнации" мирно похрапывал на своём диване. Чарнота ещё полежал в постели с полчаса, затем поднялся, взял полотенце и направился к умывальнику. Когда он вернулся Карл Фридрих Виндельбанд уже сидел у окна.

"Наша страна слишком густо заселена. - сказал он, когда, повернув голову от окна, убедился, что в купе вошёл именно вчерашний его собеседник. - Нам некуда развиваться".

"Развиваться всегда есть куда. Если не вширь, то вглубь, если не экстенсивно, то интенсивно", - подхватил тему Чарнота.

Карл задумался.

"Вы интересный собеседник. - наконец произнёс он. - Мне удалось провернуть удачную сделку и хорошо заработать. Я вас, Жан Клод, приглашаю сегодня отобедать со мной".

Чарнота пристально посмотрел на Карла и увидел в его глазах искреннее желание ему угодить.

"Зачем же расстраивать человека отказом",- подумал он и дал согласие.

До обеда каждый занимался своим делом. Позавтракав круассаном и стаканом чая, принесённого проводником, Чарнота достал свежий номер Юманите (L" Humanite) и углубился в чтение. А Виндельбант, разложив на столике какие-то бумаги, на миниатюрных счётах что-то вычислял и 71записывал. Только один раз он оторвался от своего занятия, когда увидел что читает его попутчик.

"Вы коммунист?" - просил он.

"Скорее наоборот - антикоммунист. - с явным раздражением в голосе ответил Чарнота. - Я бы их..."

Немец догадался, что должно было последовать и какие слова бы он услышал, если бы фраза была закончена. Удовлетворённо кивнув, немец улыбнулся и вновь погрузился в свои рассчёты.

------------------------

Обед удался на славу. Так вкусно и так обильно Чарнота уже давно не ел. Уже за десертом Чарноту потянуло ко сну, но его попутчик как будто и не замечал этого. Отхлебнув из бокала десертного вина, он спросил:

"И чем же вам так не нравятся коммунисты?"

"Да я ещё не совсем разобрался в них, но, думаю, что отдавать власть низшему классу - это глубокая ошибка. Если наших дворянчиков сдерживала ещё какая-никакая мораль, то у этих - ничего. Одна власть и всё, а там где власть - там и деньги. А где деньги - там соблазны. Эти новоявленные спасители человечества очень скоро превратятся в отъявленных мерзавцев и растащат родину моего дедушки по кускам", - стряхнув с себя дрёму, ответил Чарнота. Про дедушку Григорий Лукьянович схитрил для того, чтобы немец не узнал, что он эмигрант в первом поколении.

72 Ответ явно понравился собеседнику. Когда они вместе вернулись в своё купе, Чарнота предложил Карлу отдохнуть после обеда, а разговор продолжить вечером. Немец, не без демонстративного сожаления, согласился.

Проснувшись, Чарнота поднялся и обнаружил, что соседа в купе нет. Свернув свою постель, он уселся около окна и стал рассматривать пейзажи немецкой земли. Вот проехали какую-то, видимо, второстепенную станцию. Поезд не остановился, только замедлил ход и тут Григорий Лукъянович заметил, что при взгляде из движущегося поезда восприятие несколько отличается от того, которое происходит при взгляде человека стоящего на месте. Движение поезда не позволяло наблюдающему из него человеку отмечать движение в наблюдаемых объектах. Как только увидишь человеческую фигуру, например, явно в движении (идёт человек) - так уж и проехали - занёс человек ногу для следующего шага, а ты его уже не видишь и в памяти остаётся как будто фотография человека с занесённой для шага ногой.

Это явление очень заинтересовало Чарноту потому, что, знакомясь с сочинениями Гегеля, он узнал о диалектике и о том, что всё в мире живёт в постоянном движении. Однако, феномен наблюдателя из поезда противоречил гегелевской диалектике. В данном случае человек через особенности своего чувственного аппарата мгновение-то останавливает. Выходит, что внутренний мир человека отличается от внешнего мира природы и не всё в мире существует в движении... Ходу этих размышлений помешал, вошедший в купе Карл. Улыбнувшись Чарноте, он 73молча присел тоже к окну и уставился в него. Однако, было видно, что то, что происходит за окном его не интересует.

"Вот вы Жан Клод, как относитесь к евреям, к еврейскому вопросу?"- неожиданно спросил он. Чарнота молчал, обдумывая вопрос и продолжая глядеть в окно.

"Вопрос не простой, - наконец произнёс он и, ещё раз выдержав паузу, продолжил, - на эмоциональном уровне у меня к евреям вообще не возникает отторжения. Все они разные: бывают пархатые жиды, а бывают вполне приличные люди. Что же касается их истории, то создатели христианства большую свинью им подложили: евреи, мол, убили нашего бога Иисуса Христа. Так ли это всё было, как изложено в Заветах, - уже не узнаем никогда. И то, что они без своего государства остались и развеяны по всему свету - также факт не в их пользу. Везде им приходится приспосабливаться, а, приспосабливаясь, естественно, хитрить. Лет 15 назад я был на родине и там услышал самый короткий анекдот: "Еврей - дворник". Немец, немного подумав, громко рассмеялся, а Чарнота продолжал:

"Чтобы еврей работал дворником - не было такого в России. Все дворники - татары, да русские. А евреи - ростовщики, банкиры, в худшем случае - портные, но на тяжёлой физической работе их нет. Что это, приспособленчество или ещё что-то? Не знаю! Однако евреев - бандитов лично я не встречал, а вот русских, французских, итальянских, немецких бандитов - сколько угодно. У современных бандитов даже название новое - мафия. Впрочем, я думаю, бухгалтерами, юристами, конечно, евреи у мафии служат".

74 Чарнота умолк. За окном замелькали сельские дома немцев. И он ещё раз себе отметил разительную разницу по внешнему виду сельских домов немецких и русских. Эти русские: тёмные деревянные гнилушки под соломенными крышами и немецкие - сплошь каменные и под красной черепицей.

"Евреи - враги человечества! - громкий голос Карла вернул Григория Лукьяновича к обсуждаемой теме. - Ведь что творят марксисты-большевики в России; какой террор развязали! Этот гнусный еврей Маркс для них свою теорию выдумал, чтобы они через марксизм весь мир оседлали и затем вообще погубили бы его. Всё-таки они нашего Иисуса убили, а вот теперь и весь мир хотят уничтожить".

Виндельбанд явно волновался. Добродушное лицо его покраснело, а глаза налились ненавистью. Чарноте пришлось вновь усилием воли давить в себе желание врезать этой немчуре по балде. Но, зная себя, зная что ненависть у него сразу закипает в ответ на ненависть другого человека; и пусть даже эта ненависть не направлена лично на него - Чарноту, у него, всё равно, закипало жгучее желание оскорбить человека, который так ненавидит; зная всё это, он всё-таки уже был способен управлять этим чувством - глушить его, останавливать собственную ненависть, хоть и не понимал её истоки. Вот и сейчас он легко справился со своей ненавистью, закипающей в нём против немца, и с легкой улыбкой на губах сказал:

"Тут я не совсем с вами соглашусь, уважаемый Карл. Марксизм - учение интернациональное и Маркс хотел отдать власть самому низшему 75классу - рабочему пролетариата, а не евреям и...", - но собеседник его перебил:

"Как же вы не увидели, что это всего-навсего хитрость. Нищий, малограмотный класс для евреев только инструмент для захвата власти, а дальше - власть реальная обязательно окажется в еврейских руках. Эти Иуды всё продумали в России. Ленин, Троцкий, Луначарский, Свердлов, Дзержинский - это же евреи. Вот они теперь и у власти. Сталин тоже еврей".

Чарнота рассмеялся:

"Насколько мне известны дела на родине моих предков, Сталин - грузин, а не еврей".

Ни секунды не задумываясь, немец парировал:

"Он грузинский еврей. Вот увидите - это очень скоро откроется. Откроется то, что в этом грузине много еврейской крови".

"Может быть, может быть", - задумчиво произнёс Григорий Лукьянович, а немец продолжал:

"Вы посмотрите на эти парламенты - Франции, Англии, а у нас - в Германии; все депутаты сплошь евреи. Да вы их газеты почитайте "Франкфуртер цейтунг" или "Берлинер Тагеблат" - вот уж лживые издания. До ноября 1918* (* В ноября 1918 года в Германии произошла буржуазно-демократическая революция) такой мерзости в Германии не встретили бы. А интернациональный финансовый капитал у кого в руках? У евреев! Ротшильды, Рокфеллеры, Морганы - евреи!"

"Да, - согласился Чарнота, - в этом вы частично правы: евреи деньги любят. Это точно. Ну и что, ведь и французы, и немцы, и англо-саксы, и

76 русские до революции имели не малую деньгу и наравне с евреями участвовали в международной торговле. Разве не так?"

"Не так, не так! - продолжал горячиться немец, - еврейский капитал главенствовал!"

"Спорное утверждение", - успел возразить Чарнота, когда, сначала постучавшись, а затем, открыв дверь, в купе вошёл проводник.

"Господа, позвольте вам сменить постельное бельё", - обратился он к пассажирам на немецком языке и Чарнота вопросительно взглянул на своего переводчика. Тот уже спокойным тоном предложил Чарноте не надолго выйти в коридор. Там немец объяснил русскому французу чего нужно было проводнику и тут же продолжил тему:

"Ведь юде и парламентаризм выдумали чтобы погубить нас. Принятые решения по большинству голосов - это же полнейшая безответственность".

"Ну почему же полнейшая. - как можно мягче возразил Григорий Лукьянович. - Принимается решение по большинству голосов. Исполнение его поручается конкретному человеку. Вот с него и спрос. А остальные - кто был "за"- контролируют; ведь это они же и постановили".

Карл замолчал, видимо, обдумывая возражения, а его собеседник продолжил любоваться проплывающей за окном немецкой землёй.

Из купе вышел проводник и пригласил господ пассажиров занять свои места. Вид аккуратно застланной свежим бельём постели соблазнил Чарноту. Он разделся и улёгся с тем, чтобы уже только на следующее утро проснуться при подъезде к Берлину. Его примеру последовал и попутчик. 77Но тот никак не мог успокоиться и, уже накрывшись одеялом, громко произнёс:

"Природа определила, что главенствовать должен сильнейший. Если есть сильные и слабые люди, то, значит, есть сильные и слабые народы".

Этот оракульский тон собеседника не вывел Чарноту из сонливого состояния. Но он ещё успел возразить до того, как погрузился в сладкое небытие:

"Если природа убивает слабого только за то, что он слабый - я с природой не согласен и встану на сторону слабого, а не природы. Заметьте, что и Карл Маркс встал на сторону слабого". Последнее, что услышал Чарнота, так это - истерическое хихиканье немца.

Ещё не было и пяти часов, а Чарнота проснулся. Сосед мирно посапывал на своём диване. Чарнота вспомнил последние перед сном слова немца, ухмыльнулся и прошептал себе под нос:

"Представитель сильнейшего народа сопит во сне как ребёнок, в кармане сопливый платок, а вот - на тебе - на мировую гегемонию замахивается".

За окном только-только забрезжил рассвет. На столе стояли два стакана чая.

"Проводник принёс нам, а мы уже спали", - подумал Григорий Лукьянович. Отпил полстакана (холодным чай показался очень вкусным) и решил ещё понежиться в постели. Достав из кармана сюртука, висевшего в голове, Людмилин платочек. Чарнота положил его себе на лицо и ощутил её запах. Его организм тут же среагировал - Чарнота почувствовал как в трусах зашевелилось и стало твердеть его мужское достоинство.

"Это надо же, - усмехнулся сам себе Чарнота, - эта мужская штука живёт 78собственной, от головы независимой, жизнью". Он снял с лица платок, повернулся на правый бок и задремал.

Очнулся он от того, что кто-то осторожно теребил его за плечо.

"Жан Клод, пора просыпаться через час уже Берлин", - услышал Чарнота голос своего попутчика.

Они завтракали молча. И только когда поезд остановился, а за окном забегали встречающие, Карл Виндельбанд встал, протянул Чарноте руку и не без пафоса произнёс:

"Спасибо Жан, мы хорошо пообщались. Прощайте и не забывайте, что для человека самое главное это выработать в себе verpflichtung". - Не дожидаясь вопроса он тут же перевёл:

"Это способность отдельного лица служить не себе, а общему делу вплоть до самопожертвования".

Он заторопился, желая, видимо, последнее слово оставить за собой, но Чарнота успел ему прокричать вслед:

"Смотря, какому делу служить!"

На платформе Чарноту, как и предупреждал Ганопольский, встречал молодой человек. У Чарноты мелькнула мысль: "Карл не знает, что меня встречает его политический враг". Молодой человек поприветствовал Григория Лукьяновича по-немецки, но тот выразил удивление вслух:

"Михаил Борисович говорил, что встречать меня будет человек знающий по-русски".

"Михаила Борисовича не знаю, а русский - мой родной язык", - улыбаясь, ответил тот на чистом русском языке. И действительно, приятно удивил Григория Лукьяновича потому, что 79приветствие, прозвучавшее на немецком, казалось, исходило от чистокровного немца.

"Нам нужно поторопиться. Ваш поезд на Гамбург отходит через час", - сказал молодой человек, подхватил багаж Чарноты и быстрым шагом направился к выходу из вокзала.

На вокзальной площади они взяли извозчика и уже через 30 минут шагали по платформе другого берлинского вокзала.

Когда нашли вагон и место, предназначенное Чарноте; разместили багаж и отдышались после такого ускоренного марш-броска, Чарнота спросил: можно ли в вокзале купить газету "Берлинер Тагеблат?

"Думаю что можно. А вы по-немецки читаете?" - спросил в свою очередь молодой сопровождающий и, не дожидаясь ответа, продолжил:

"Только вам выходить из поезда не следует. Заблудитесь ещё в вокзале. Посидите здесь, а я сбегаю за газетой", - с этими словами он встал и быстро вышел из вагона.

Поезд уже тронулся с места, когда в окне показалось знакомое, но раскрасневшееся лицо. Чарнота сумел опустить оконную раму.

"Счастливого пути. В Гамбурге вас встретят", - сказал молодой человек, подавая газету. - Ехать вам до Гамбурга примерно часов шесть. Так что располагайтесь поудобней и отдыхайте".

Поезд стал набирать скорость, а молодой человек остановился и Чарнота ещё некоторое время мог наблюдать его фигуру на платформе, пока поезд ни повернул резко влево, и тогда здание вокзала и платформа с молодым 80человеком скрылись из виду.

Чарнота закрыл окно, уселся и развернул газету. Вид газетных полос испещрённых незнакомым, непонятным витиеватым шрифтом, заставил Чарноту усмехнуться. "Зря гонял парня", - мысленно осудил он себя. - Ладно, теперь я обязан буду изучить немецкий язык", - уже вслух пробормотал он себе, укладывая газету в саквояж.

---------------------------------

В Гамбург поезд пришёл к вечеру. Чарнота выбрался из вагона на платформу. Перенёс вещи на противоположную сторону и стал ждать, всматриваясь в лица проходящих мимо людей.

И всё-таки как ни старался Григорий Лукьянович предугадать кто же его встречает - ему первому это не удалось. Его опередила миловидная девушка, подошедшая к нему сзади и спросившая по-французски:

"Мисье Дювалье?" - А после того, как Чарнота повернулся и утвердительно кивнул головой, добавившая, - Меня зовут Марта и мне поручено вас встретить".

"Очень хорошо, - обрадовался Чарнота, - а то уж я стал составлять план своих действий на тот случай, если бы меня, по какой-то причине, не встретили".

Девушка улыбнулась в ответ, взяла из рук Чарноты его саквояж и направилась к выходу из вокзала. Чарнота, подняв за ручку свой тяжёлый баул, поспешил за ней.

"Квартира, где вы поживёте некоторое время, находится не далеко от 81вокзала, и мы дойдём до неё пешком. У вас вещи, я вижу, не из лёгких, поэтому торопиться не будем - нам спешить некуда. Устанете, - останавливайтесь и отдыхайте", - сказала Марта, когда они вышли на привокзальную площадь и остановились на тротуаре вблизи от рекламной тумбы.

"Ну чтож, я готов, пошли, вперёд", - ответил Чарнота и весело подхватил свой фанерный чемодан-баул.

Действительно, идти пришлось не далеко, и уже минут через десять они оба стояли у двери квартиры. На стук дверь открылась; в проёме двери стояла пожилая, ухоженная дама.

"Фрау Гертруда, я привела вам человека, который поживёт у вас несколько дней", - сказала девушка даме по-немецки. Чарнота понял, что всё впорядке, и что их впускают в дом после того, как, выслушав девушку, дама сделала несколько шагов назад.

Небольшая прихожая, в которой Чарнота оставил свои вещи, чтобы последовать за дамой в отведённую для него комнату, была оббита зелёным батистом и выглядела довольно-таки торжественно, не смотря на то, что освещена была одной маломощной электрической лампочкой.

Миниатюрная, чуть побольше прихожей, комната с окном, открывающим вид на внутренний двор, кроватью, маленьким журнальным столиком и двумя стульями - вполне удовлетворила невзыскательного постояльца.

Марта также осмотрела комнату и только в прихожей, куда Чарнота 82вернулся за вещами, сказала:

"Отдыхайте. Завтра я за вами зайду и поедем к Вольфу".

Чарнота не стал уточнять кто такой Вольф, поблагодарил девушку за хлопоты, взял свои вещи и удалился в комнату. Первое что он сделал, так это заглянул в саквояж и убедился, что там всё на месте от мыла, зубной щётки и полотенца до свёртка бумаг, который ему передал Ганопольский. Задвинув саквояж под кровать, он приступил к развязыванию своего баула. Прежде всего, он достал из него завёрнутую в материю самую большую часть своего разобранного револьвера. Снял бинты с ног и освободил, таким образом, ещё две детали оружия. Оставалось только собрать револьвер, достать патроны и - "в бой", Последняя мысль заставила улыбнуться Чарноту. Явного врага около себя он не видел и потому в бой вступать пока ещё не предполагалось. Патроны лежали на самом дне баула и потому Чарноте пришлось из него выложить все вещи: непромокаемый плащ с капюшоном, болотные сапоги, компас, сборник сочинений Добролюбова и прочее.

В дверь комнаты постучали. Чарнота быстро убрал оружие и отпер дверь. На пороге с подносом в руках стояла фрау Гертруда. На подносе парил кофейник, стояли: чашечка на блюдечке, вазочка с сахаром, тарелочка с тонко порезанной копчёной колбасой, сыр, масло и несколько булочек.

Чарнота был тронут вниманием дамы и, принимая поднос, поблагодарил её по-немецки: "Данке шон". Гертруда сдержанно улыбнулась, отдала поднос и молча удалилась.

83 Разбор вещей пришлось отложить, а заняться "вечерним завтраком"; так Григорий Лукьянович мысленно обозначил меню поданной еды. Он уселся к журнальному столику и с удовольствием поел германской пищи на германской земле. Особенно вкусным оказался кофе, но и колбаса отменная - с чесноком, сочная и с запахом дыма от копчения на углях какого-то благородного дерева.

Покончив с "завтраком", Чарнота вернулся к вещам. Собрав револьвер и заполнив его барабан патронами, он взвёл курок и прицелился в лоб своему отражению в зеркале. "Береги себя", - вспомнил он прощальные слова Люськи и, усмехнувшись снял курок с боевого положения, а револьвер сунул под подушку на кровати. В дверь вновь постучали и Чарнота понял: "За подносом пришла". Он взял со стола поднос, открыл дверь и их взгляды встретились Странно, но он не увидел глаз пожилой женщины. На него смотрели большие бледно-голубые глаза мудрой, но ещё совсем не старой женщины. Он ещё раз как мог по-немецки поблагодарил хозяйку. При передачи подноса её правая рука как будто невзначай коснулась левой руки постояльца. От этого прикосновения Чарноте стало приятно. Он удивился и некоторое время смотрел на удаляющуюся Гертруду. "Экий я неисправимый самец", - подумал он с укоризной после того, как закрыл дверь и остановился в растерянности посреди комнаты.

----------------------------------

84 Марта зашла за Чарнотой рано утром, как и обещала.

Они вышли на улицу. "Утро позднего лета в Германии какое-то иное, чем в России или даже во Франции", - отметил себе Чарнота. Чисто выметенные и увлажнённые тротуары тихого переулка, на котором жила Гертруда, сменились большой штрассе с довольно-таки интенсивным движением людей, карет, телег и авто.

"На рынок спешат, - пояснила Марта, перехватив взгляд Чарноты. - Тут рынок не далеко. - И после небольшой паузы добавила - "Идём к воде. Там сядем на катер и через час будем на месте".

"Значит, к берегу Эльбы идём", - уточнил Чарнота.

"Нет, идём к небольшому её притоку. На Эльбу нас вывезет катер минут за десять".

Выйдя к воде и спустившись по небольшой лестнице к причалу, Чарнота со спутницей увидели приближающийся пассажирский катер. Когда взошли на борт, Марта расплатилась за проезд с подошедшим к ним пожилым человеком в форменной тужурке.

Действительно минут через десять катер вышел на большую водную гладь. По ней сновали вдоль и поперёк маломерные суда. На середине реки, видимо по фарватеру, шёл сухогруз среднего тоннажа. Марта заметила, что Чарноту заинтересовало это судно и, улыбнувшись, спросила:

"Осваиваете новое амплуа, или Вы уже знакомы с морской стихией?"

"Нет, амплуа менять не собираюсь. Я больше вон - по конной тяге специалист", - указал жестом Чарнота на движущуюся параллельно им 85по набережной повозку, запряжённую двойкой коней-тяжеловозов.

Катер шёл мимо старинных морских пристаней района Санкт-Паули. Марта сказала:

"Вот здесь работал мой дед. Всю жизнь работал грузчиком. Тут и умер. На него свалился куль с углём и сбил его за борт. Дедушка упал в воду уже без сознания и захлебнулся".

"А вам сколько лет-то было тогда?" - спросил Чарнота, тоном голоса пытаясь выразить сочувствие девушке.

"Мне было тогда шесть лет, но я помню дедушку хорошо. Он приходил с работы и всегда мне что-то приносил: или пряников, или конфет, или куклу новую. Никогда с пустыми руками не возвращался с работы". Лицо девушки погрустнело. Глаза заполнились слезами. Она умолкла. Молчал и Чарнота. Марта справившись с чувствами спросила:

"А у вас дети есть?" Чарнота не сразу ответил.

"Вы же знаете что творится на моей родине - в России. Не время нам сейчас детей заводить. Нужно сначала жизнь упорядочить. Вот вы до слёз переживаете трагическую гибель дедушки, а у нас в России сейчас молодёжь гибнет. Когда старший умирает - это вроде бы как нормально - закон природы. Младшие его хоронят; грустят, конечно, но не так, как страдают те, кому детей своих хоронить приходится. Вот где мука-то невыносимая".

Марта смотрела на Чарноту широко открыв глаза и он видел, как помогли преодолеть ей своё горе, его слова.

Команда готовилась к швартовке судна. Катер сбавил ход и тихо пошёл к пристани.

"Ну вот, а на следующей нам выходить", - сказала Марта.

86 Подул свежий ветер и они с верхней палубы спустились в салон. Сели к иллюминатору друг напротив друга и Чарнота сказал:

"Вы - девушка. Станете женщиной. Идея жизни для вас готова. Великая идея - продолжение рода человеческого. Мужчина, конечно, тоже в этом участвует. Но мы больше защитники и поставщики средств к жизни. Чтобы рожать детей как люди, а не как животные, мы - мужчины сначала должны родить идею. И идею такую, которая и защищала бы и питала бы, если её реализовать. Мне уже за сорок, а идею так и не нашёл, или не выработал".

"А вы что - не марксист?" - удивилась девушка.

"Марксист, конечно", - спохватился Чарнота. - Но там много ещё неясного для меня. Неясно, например, почему это марксисты у нас в России раскололись. Почему им третий интернационал потребовалось создавать. И кто из них - расколовшихся, - прав. Может вы мне - старику объясните?"

"Я вряд ли смогу ответить, а вот мой папа - пожалуй. Вы сейчас с ним встретитесь. Это его Вольфом зовут", - сказала Марта.

"Вот оно как!" - Чарнота сделал вид, что очень удивлён.

На палубе катера взвыла швартовая сирена. Пассажиры начали готовиться к высадке, а команда - подавать и крепить швартовые.

Чтобы выйти в город, нужно было подняться по крутой длинной лестнице. На её середине Чарнота вдруг ощутил покалывание в области 87сердца. Удивился этому, но останавливаться не стал и скоро колики прекратились. Преодолев лестницу и отдышавшись, мужчина и девушка перешли проезжую часть набережной и свернули в зелёный сквер. Пройдя его, они вышли на широкую, но кривую и короткую улицу, заканчивающуюся небольшой площадью.

"Ну вот, мы и пришли", - неожиданно сказала Марта, остановившись у двери старинного трёхэтажного дома, которую она стала открывать своим ключом.

За дверью оказалась короткая крутая лестница, поднявшись по которой, они попали в помещение похожее на кухню и прихожую одновременно. В помещении, кроме той двери, через которую они вошли, было ещё две. Открылась правая и в комнату стремительно вошёл моложавый крепкого телосложения немец. Он кивнул девушке и улыбаясь, с протянутой для рукопожатия рукой пошёл на Чарноту. Тот, от неожиданности сделав шаг назад, всё-таки сумел ответить по мужски на крепкое рукопожатие хозяина.

"Вольфганг, но не Амадей и не Моцарт", - шутливо представился он гостю. Марта быстро перевела сказанное на французский и оба мужчины рассмеялись.

"Пожалуйста, проходите", - хозяин жестом указал куда гостю следовало пройти и перевода не потребовалось.

Они вошли в комнату среднего размера, которая, по всей видимости, служила столовой.

88 "Не откажитесь перекусить с нами?" - спросил Вольф (Теперь Чарнота понял, что "Вольф" и "Вольфганг" одно и то же лицо). Марта перевела, а гость кивнул в знак согласия и добавил:

"С большим удовольствием, тем более, что я сегодня и не завтракал ещё".

"Хорошо", - сказал хозяин и кивнул Марте. Та вышла. Казалось бы вот сейчас мужчинам можно бы было поговорить, но перед ними стоял языковой барьер. Пауза слишком затянулась. Хозяин что-то сказал по-немецки и вышел из комнаты вслед за дочерью.

Чарнота огляделся. Видимо из-за ограниченности пространства большой обеденный стол стоял у стены, а над ним на стене висел портрет Карла Маркса. Больше гость ничего рассмотреть не успел: открылась дверь и вошла Марта с большим подносом в руках, а за ней следовал отец, держа в одной руке кофейник, а в другой - сковороду.

Когда подкрепились, Чарнота, указав глазами на портрет, спросил:

"Он действительно чистокровный еврей?"

Марта перевела вопрос и сама ответила: "Да, это так", а отец добавил: "К сожалению".

"Почему "к сожалению"?" - спросил Чарнота, глядя на Вольфа, а затем, перевёл взгляд на Марту, которая перевела вопрос на немецкий язык. Вольф задумался, видимо, мысленно формулируя ответ и затем заговорил. Он говорил долго. Так долго, что Марта встала, подошла к комоду и взяла с него записную книжку. Затем вновь села за стол и стала 89стенографировать. Закончив говорить, Вольф отхлебнул из своей чашки уже остывший кофе и не глядя на собеседника потянулся за печеньем. Марта поставила ближе к отцу тарелку с печением и заговорила:

"В Германии появились лютые противники марксизма. Они очень опасны для Германии потому, что провозгласили своими врагами не класс богатых, как у нас марксистов - буржуазию, а национальность - евреев. Они проповедуют не классовую интернациональную сплочённость, а национальную. У них чистокровный немец - идеал. Они его "арийцем" называют. А евреев провозгласили врагами всего человечества и арийцы должны человечество освободить от евреев. И ведь им есть за что на евреев пенять. Евреи, действительно, захватили тёплые местечки в области экономики (Крупп, например) финансов, права, торговли, банковского дела. Еврейское ростовщичество ненавистно немцам. И эта ненависть, возбуждаемая нацистами, уже дала свои всходы. В Мюнхене и его окрестностях у нацистов большие успехи в агитационной работе. Причём, они не только агитируют, они и силу свою демонстрируют. У них хорошо организованные штурмовые отряды, которые даже уже свою форменную одежду имеют. По вечерам они уже маршируют по улицам городов с факелами в руках. Обывателя это впечатляет. Марксистов они также ненавидят как евреев и отчаянно воюют с нами. Их главный козырь: "Марксизм - хитрая выдумка евреев". Вот почему здесь - в Германии для коммунистов было бы лучше, если бы Карл Маркс был бы немцем, англичанином, французом, даже русским, наконец, но только не евреем".

90 Марта умолкла. В комнате воцарилась тишина, и только из открытого окна иногда доносились звуки шагов редких прохожих. Марта же и нарушила тишину. Она сказала по-французски: "Удивительно, но как падки простые люди на всякие предрассудки. Вот и национальный предрассудок очень быстро в них развился. А попробуй возрази им. Если их много - убьют. Скажут "сама еврейка, вот евреев и защищаешь"; и убьют".

Пока Марта переводила отцу сказанное, Чарнота попытался в голове сформулировать своё мнение по данному вопросу, но так ничего серьёзного не придумав, сказал:

"Из Парижа до Берлина я ехал в одном купе с фашистом".

Марта перевела, но Вольф на реплику Чарноты не отреагировал. Он достал из нагрудного кармана пиджака курительную трубку. Подошёл к тумбочке, стоявшей в противоположном углу комнаты и стал набивать ей табаком.

"Давайте обсудим наши дела", - сказал он и принялся раскуривать трубку. Марта встала, прошла к тумбочке, взяла с неё коробку и открыв её крышку подошла и протянула Чарноте. Чарнота увидел в коробке папиросы и с благодарностью, по-немецки выраженной, достал одну. Вольф чиркнул спичкой и, пока Григорий Лукьянович прикуривал, Марта перевела сказанное отцом.

"Да, да", - закивал Чарнота, с наслаждением затягиваясь.

Вольф что-то сказал дочери и вышел из комнаты. А Марта, поставив коробку с папиросами на место, сказала:

"Из Гамбурга вы доберётесь до Хельсинки на пароходе в качестве профессионального моряка. Отец договорился и вы уже включены в судовую роль одного парохода, который возит лес из Финляндии к нам. В судовую роль вы вписаны как палубный 91матрос".

"К сожалению, мне пришлось плавать на пароходе только один раз в жизни. Это было на Чёрном море и плыли мы из Севастополя в Стамбул", - сказал Чарнота.

"Обязанности у палубного матроса не велики: подавать швартовые концы, делать приборку на палубе, да выполнять команды боцмана", - эти слова Марта уже переводила, так как в комнату вернулся Вольф и без предисловия заговорил:

"Я вас кое-чему научу потому, что без минимальных знаний в морском деле матрос вашего возраста вызовет подозрения. Первый урок прямо сейчас и начнём. Вот вам тетрадь и карандаш. Будете вести конспект. Так лучше запоминается. Итак, пишите: "Устройство корабля"".

Чарнота записал: "передняя часть верхней палубы - "бак", задняя часть верхней палубы - "ют". Правый борт верхней палубы - правый шкафут; левый борт - левый шкафут..."

Чарнота скрупулёзно записывал всё, что велел записывать учитель. Они прозанимались до обеда. А после обеда Григорий Лукьянович отправился домой. Марта подробно объяснила ему маршрут обратного пути. Дала немецких марок на дорогу, но от долларов, которые Чарнота предлагал взамен, отказалась.

Только когда уже смеркалось, Чарнота постучал в дверь квартиры, где он поселился; постучал специальным молоточком о специальное гнездо, укреплённое на входной двери. Дверь открыла хозяйка. Их глаза 92встретились и она быстро опустила свои и отступила назад на несколько шагов, как и в прошлый раз. Чарнота вошёл в прихожую.

"Гутен абенд, фрау Гертруда", - сказал он по-немецки, чем вызвал улыбку, мелькнувшую на её губах; он успел это заметить.

Войдя в комнату, он снял свой любимый сюртук и улёгся на кровать - прямо на покрывало. Лёжа, он ещё раз мысленно прожил этот первый полноценный день в Гамбурге и уже стал засыпать, когда в дверь постучали.

На пороге стояла Гертруда с подносом (заваленным едой) в руках. Он улыбнулся ей и пригласил в комнату. Причём слово пожалуйста (битте) по-немецки ему явно удалось произнести без акцента. Она вошла, но, не зная куда поставить поднос, остановилась в нерешительности у входа. Он взял у неё поднос, поставил его на журнальный столик и обернулся. Она явно медлила уходить. Он подошёл к ней вплотную и обнял. Она, как будто этого ожидала, прижалась к нему. Он взял её за руку и подвёл к кровати. Как можно мягче, взяв её за локти, он повернул женщину спиной к себе и также мягко рукой принудил её принять позу прачки. Она повиновалась беспрекословно. Подняв её юбку, другую, третью он добрался до женских тёплых трусов и потянул их вниз. То, что ему открылось в сумраке вечера, он увидеть не ожидал. Ему открылись, бёдра, ягодицы - торс молодой женщины. Кожа ягодиц сахарно-белая, гладкая, нежная венчалась в середине пушкинским "любовным огнивом". От открывшейся картины перехватило дыхание. Он не смог устоять на ногах. Ноги сами в коленках 93подкосились и он опустился на пол. Любовное огниво оказалось на уровне его лица. Раздвинув ягодицы, он увидел розовые складки больших губ и малые, полуоткрытые для поцелуев. Он поцеловал сначала левую, затем правую и пошевеливая языком пошёл вниз. Она застонала и приняла ещё более удобную для ласк позу. Запах!.. Ах, запах женщины всегда ударял ему в голову как бокал шампанского, разбавленный наполовину водкой. Он восхищённо отметил себе: "Какая же ты чистая, Гертруда". Наслаждаясь минетом, он уже ощущал свой член вибрирующим. Брюки и трусы мешали ему. Чарнота, быстро спустив первые и вторые, освободил пленника и торопливо погрузил его в женщину. Она ещё громче застонала, а он замер, пытаясь остановить мгновение, когда разница температур тел партнёров придаёт особую прелесть сладостным чувствам. Начав поступательные движения внутри неё, он ощутил как реагируют мышцы её влагалища. "О, да она виртуозка", - подумал не без тени цинизма Григорий Лукьянович. Он сделал ещё несколько движений и ощутил, что готов заканчивать. "Нельзя - сдержал он себя, - рано". Замерев и силой рук остановив раскачивающийся зад своей партнёрши, он несколько секунд усмирял свой инстинкт. Наконец, почувствовав, что готов продолжать он медленно ввёл член до конца. Она застонала и принялась яростно крутить и двигать задом. Затем, издав крик ночной совы, затихла. Ему тоже осталось сделать несколько движений и всё было кончено.

---------------------------------

94 Ещё два дня подряд приезжал Чарнота к Вольфу. В первый из этих двух дней учитель продолжил знакомить ученика с общим устройством корабля. Узнал Чарнота что такое шпангоуты и что такое мидель-шпангоут, форштевень и что якорная цепь проходит через якорный клюз, а вода с палубы стекает через палубные шпигаты. Второй день был посвящён изучению приёмов вязания морских узлов и плетения огонов (это когда из простого каната делают швартовый конец с петлёй, которую набрасывают на причальный кнехт). На третий день ему было сказано приехать с вещами; что он и сделал.

Накануне у него состоялось трогательное прощание с Гертрудой. Она вечером, как обычно, принесла ему ужин, а он взял из её рук поднос и усадил немку на стул. Сам сел рядом и как мог жестами с включением отдельных немецких слов, объяснил, что этот вечер для него здесь последний. Когда Гертруда, наконец, поняла, что постоялец пытается ей сообщить, то не выразила особых эмоций, а вышла из комнаты и скоро вернулась с бутылкой вина в руке.

Они пили вино молча, иногда взглядывая друг на друга. Когда же их взгляды встречались, то она первая опускала глаза, а он, подливая вино в бокалы, пытался шутить, то на русском, то на французском языке. Эта их встреча тоже закончилось постелью. Чарнота старался угодить своей партнёрше и у него это получилось.

Утром прощание было недолгим:

"Ауф видерзеен, Гертруда" - сказал 95он по-немецки. Затем обнял женщину с той нежностью, которая была ему ещё доступна. Выйдя на улицу и отойдя от дома на некоторое расстояние, он поставил на землю свой баул, обернулся и мысленно произнёс:

"Вот и ещё одна страничка книги твоей жизни перевёрнута, Григорий".

У Вольфа они успели позаниматься теорией, пообедать и во второй половине дня поехали в порт.

Судно, на котором Григорию Лукьяновичу предстояло пересечь Балтийское море, было построено два года назад. Водоизмещением тридцать тысяч тонн, оно выглядело впечатляюще: надстройка с мостиком, мощная труба, шлюпочная палуба с четырьмя шлюпками (по две с каждого борта), кормовой и носовой паровые брашпили, две палубные грузовые лебёдки и грузовые стрелы, закреплённые по походному, придавали судну вид особо сложного инженерного сооружения на воде. Люки грузовых трюмов были открыты. Береговой кран загружал в трюм какие-то большие ящики. Вольф сказал, а Марта перевела Чарноте, что идёт погрузка деревообрабатывающих станков. "Вы их повезёте в Финляндию", - закончила она свой перевод.

Вольф, переговорив с вахтенным у трапа, ушёл в кормовую часть, сказав своим спутникам, чтоб ждали. Ждать пришлось недолго. Вольф вернулся к трапу с капитаном. Это был ещё довольно-таки молодой человек в щёгольском морском кителе и фуражке с высокой тульей с 96кокардой на ней, изображающей два скрещённых морских якоря на фоне земного шара. Чарноту представили капитану.

Вольф сказал, обращаясь к Чарноте:

"Вам повезло, ваш непосредственный начальник - боцман француз, так что не будет проблем с языком". Марта перевела, а Григорий Лукъянович удовлетворённо кивнул. Капитан послал вахтенного за боцманом, а наши герои стали прощаться. Вольф обнял Чарноту и молча крепко пожал ему руку. А Марта, посмотрев ему в глаза, сказала:

"Марксизм самая гуманная идеология. При власти рабочих, рабочие не будут погибать на своих рабочих местах так как, погиб мой дедушка. Счастливого пути вам, Жан Клод, до самой конечной точки", - и протянула Чарноте руку. Он сначала ласково пожал маленькую девичью ручку, а затем нагнулся и поцеловал её. Марта явно засмущалась, но быстро справилась с чувством, кивнула Чарноте и стала спускаться по трапу на причал. Её догнал Вольф и скоро отец с дочерью скрылись за штабелем ящиков, предназначенных для загрузки на судно.

Чарнота смотрел им вслед, когда за его спиной прозвучала французская фраза, произнесённая низким мужским басом:

"Здравствуйте, матрос. Я боцман. Пойдёмте, я вам покажу ваш кубрик, койку и прочие дела".

Чарнота повернулся на звук голоса и увидел перед собой далеко не великана, которому бы лучше всего подходил этот бас, а человека щуплого, ниже среднего роста, но с большим чувством собственного достоинства, которое так и излучала его фигура. Последний факт позже Чарнота не раз 97испытал на себе за время работы под начальством этого человека. Чего-чего, а чувства собственного достоинства у него хватило бы на троих.

Боцман показал Чарноте его кубрик, койку и рундук под ней, куда можно было сложить личные вещи. В кубрике, кроме койки Чарноты, было ещё девять коек. Позже Григорий Лукьянович узнал, что его соседями стали четыре матроса и пять кочегаров. Все четыре матроса поочерёдно несли вахту, если судно было в море на переходе. Они были матросами-рулевыми и стояли вахту на капитанском мостике у штурвала. В обязанности Чарноты, как палубного матроса, стояние на вахте не входило. Ему предстояло работать ежедневно по 12 часов с часовым перерывом на обед.

Пока Чарнота осматривался и размещал вещи в рундуке, боцман принёс постельное бельё и сказал, что обеда сегодня не будет. И что если очень хочется есть, то можно зайти на камбуз и там дадут чаю и бутербродов.

"Кок обещал, что ужин на всех он успеет приготовить, а после ужина - сбор всей команды в офицерской кают-компании", - сказал он. Боцман собрался уходить, но уже ухватившись за поручень трапа и поставив ногу на первую его ступеньку, добавил:

"Дювалье, тебе с напарником - задание: привести в порядок палубу на баке, покрасить фальшборт и леерные стойки. Краску, кисти и всё остальное получите у меня". Стуча каблуками по металлическим ступеням трапа, боцман удалился, оставив Чарноту с вопросами без ответа.: "Где напарник? Как найти на судне боцмана, чтобы получить всё что нужно? Что такое леерные стойки?"

98 Чарнота достал из рундука баул. Открыл его и извлёк конспект, который он составил во время учёбы у Вольфа. Полистав тетрадь, он нашёл это загадочное слов - "леера" и вспомнил, что это ограждение вдоль бортов и вокруг люков, состоящее из стоек (обычно это металлические трубы с заглушками наверху и закреплённые болтами к специальным окоушам на палубе) и натянутых тросов между ними.

"Чтобы их можно было "срубить", - вспомнил Чарнота слова Вольфа, - нужно открутить крепёжные гайки". Тогда из контекста Григорий Лукьянович понял, что "срубить" - это значит снять или завалить на палубу эти ограждения при необходимости.

Где-то через полчаса после ухода боцмана, в кубрик спустился человек. Это был высокий, худощавый, бледнолицый, со страдальческими, как у Христа, глазами, мужчина, которому на первый взгляд было около сорока лет. Он громко сказал по-немецки "Добрый день", огляделся и подошёл к Чарноте. "Entschuldigen sie, das ist Дювалье?" - вслушиваясь в непонятную немецкую речь (энмульдиген зи дас ист Дювалье), Чарнота распознал только свою французскую фамилию. Но, на всякий случай, кивнул головой.

"Ком" - сказал незнакомец и направился наверх. Когда они вышли на палубу, Чарнота напрягся и вспомнил одну из заученных им немецких фраз: "Во зинд ди туалеттен, битте?" В туалет ему не хотелось, но нужно было выиграть время, чтобы обдумать чего может быть нужно этому человеку. Длинный кивнул и они пошли по правому шкафуту на ют; там он указал Чарноте на дверь, которая была похожа на продолговатый люк с колесом посредине. Чарнота повернул колесо и дверь открылась. Запах 99подсказал Чарноте, что его подвели именно туда, куда он и просил. Его сопровождающий остался на палубе, а Чарнота сымитировал отправление естественных надобностей, помыл руки и вышел. Незнакомец стоял у флагштока за брашпилем и Чарнота не сразу его нашёл.

"Вас ис дас", - сказал Григорий Лукьянович - первое, что пришло ему на ум. Человек криво улыбнулся и было видно, что он подыскивает слова.

"Чёртовый язык", - наконец выговорил человек на чистом русском. Чарнота обомлел от неожиданности. Некоторое время он лихорадочно соображал:

"Что делать? Как этот русский попал сюда? И не навредит ли то, что он сейчас заговорит с ним по-русски; не навредит ли это его делу?"

Ответа на вопросы ждать было не от кого и Григорий Лукьянович решил рискнуть. "Вы русский?" - спросил он длинного. Тот, в свою очередь, не стал скрывать удивления, но особой радости, что перед ним, видимо, соотечественник, не выказал.

"Я-то русский, а вот вы Жан Клод Дювалье кто?"

"Я тоже русский, но живу во Франции. Я русский в третьем поколении. Моя бабушка и дедушка переселились во Францию вместе с беременной мной матерью в 1884 году". - Чарнота старался припомнить легенду, которую он изложил немцу-попутчику. Врать всегда легче, когда ложь повторяется, да и меньше опасность, что проболтаешься.

"А, ну вам легче - сказал длинный. - Я вот эмигрант в первом поколении. - И добавил, при этом не протягивая руки. - Зовут меня Виктор, а фамилия - и, замявшись, - впрочем, зачем вам моя фамилия, Виктор и Виктор - хватит и этого. Тебе боцман сказал, что мы вместе работаем на 100баке?" - неожиданно перейдя на "ты", спросил он.

"Ах, так это вы и есть мой напарник?"

Виктор на вопрос не ответил и продолжал:

"Работать завтра начнём; как отдадим швартовые, так и начнём. После собрания пойдём к боцману и заберём у него всё что нужно, чтобы потом за ним не бегать. У него завтра у самого работы много и ему будет не до нас", - с этими словами он коротко кивнул и удалился.

Чарнота вернулся в кубрик, отметив себе при этом с удовлетворением: "Не заблудился!"

Гамбург стоит в дельте реки Эльбы, но до выхода в Северное море судам от причалов порта приходится идти по относительно узкому руслу реки ещё более 50 морских миль. Судну с Чарнотой предстояло пройти этот участок пути, а затем, повернув направо, войти в Кильский канал и по нему - ещё столько же, чтобы выйти в Кильскую бухту и затем - в Балтийское море.

Как и предполагалось, утром отдали швартовые и Чарнота второй раз в своей жизни "пошёл в моря" (так говорили профессиональные моряки, с которыми довелось ему познакомиться в первое своё плавание от Севастополя до Стамбула). Погода стояла хорошая. На баке, куда сразу после отхода вышли работать Чарнота с напарником, было тихо: ни работающей машины, ни скрежета гребного вала о бакаутовые подшипники, не слышно. Попутный тихий ветерок по ходовой вообще не ощущался, а солнце уже припекало. Нужно было отдраить корчщётками все ржавые 101места на внутренней поверхности фальшборта и на стойках лееров. Затем покрыть эти места грунтом и на следующей день выкрасить всё; а это получалось не менее 50 квадратных метров под краску. После этого очистить и вымыть палубу бака.

Начали работу. Чарнота справился с одним ржавым пятном на фальшборте, другим и перешёл к третьему. За спиной зазвучал бас боцмана:

"Не так, не так! Чистить нужно до металла".

Чарнота повернул голову и снизу вверх взглянул на боцмана. Тот стоял в позе Наполеона и это рассмешило Григория Лукьяновича. Боцману веселье матроса явно не понравилось. Он повысил голос и несколько раз повторил:

"До металла, до металла..." Чарнота успокаивающе согласно кивнул и боцман, развернувшись пошёл к трапу ведущему с бака на левый шкафут. Вот тут Чарнота и увидел ботинки боцмана. Необычно высокие каблуки боцманских ботинок ещё больше рассмешили Чарноту, но он сумел подавить в себе позыв к смеху. Напарник, наблюдавший эту сцену, улыбнулся и сказал по-русски:

"Вы поосторожней с ним, Жан Поль, - очень злопамятный тип".

"А что мне его злопамятность...", - тут Чарнота хотел сказать, что в Хельсинки он покинет судно навсегда, но вовремя одумался и, запнувшись, молча продолжил работу.

По каналу шли малым ходом: видимо так предписывала лоция, или ещё по какой причине, но шли со скоростью быстро идущего пешехода.

Чарнота начал чистку левого носового фальшборта, а Виктор - правого. Встретиться они должны были у форштевня. Когда работа подходила к 102концу и напарники уже были на таком расстоянии друг от друга, что разговор можно было вести не напрягая голосовых связок, Виктор спросил:

"Дювалье, а что вы думаете о событиях в России? (Он, видимо, и сам не заметил, что вновь перешёл на "вы"). Кто такие большевики?"

Чарнота не сразу ответил:

"Очень много думал и думаю я по этому поводу. Думал, думал и пришёл к самому простому выводу: в России бедные восстали против богатых. А большевики - это так, пена, но пена особая - социальная. Такая пена, которая в скорости накроет основную волну".

Виктор перестал тереть корчщёткой фальшборт и уставился на продолжающего работать Чарноту.

"Неужели так просто? А марксизм, он что и не причём тут?"

Чарнота в этот раз ответил сразу:

"Марксизм причём, ещё как причём. Чтобы наладить жизнь мало, чтобы бедный ограбил богатого. Ограбит и пойдёт пропивать, а нужно жить, нужно, чтобы человек видел жизненную перспективу, чтобы умел объяснить своим детям по какому такому праву он ограбил другого человека. Христианство и православие - тем более, грабежи не поощряют; там это грех большой - на чужой каравай рот не раззевай. Так что христианство нужно чем-то заменить. Вот они и пытаются его заменить марксизмом".

Чарнота замолчал. Молчал и Виктор, но было видно на сколько ему интересна тема разговора; он ушёл в себя и чисто механически, не думая о том что делают его руки, продолжал тереть корчщёткой по 103одному месту. Чарнота это заметил и сказал:

"Витя, Витя, потише - насквозь протрёшь",- Виктор тряхнул головой и остановил работу.

"Выходит, большевики - это люди сумевшие оседлать чувства большинства людей?!" - спросил он.

"Можно и так трактовать, - согласился Чарнота. - Оскорблённое чувство справедливости они оседлали. Чувство собственного достоинства сидит в человеке с рождения. У одних рабов оно просыпается, у других - нет. В Болотникове, Разине, Пугачёве проснулось и решили они эту самую свою справедливость установить. Не получилось, но в памяти народной эта попытка отложилась. Да ещё некоторые из богатых совестливыми иногда рождаются: декабристы, Герцен, да и Ленин не из бедных - дворянин".

Виктор слушал внимательно. Чарнота работая, дошёл до форштевня и уже перешёл на сторону напарника, а Виктор как будто и не замечал того, что его работу за него делает другой. Он сидел на тёплой палубе и в задумчивости ногтём пытался сковырнуть каплю застаревшей краски с палубной доски. Вдруг он, как бы, очнулся и оказался рядом с Чарнотой стоящим на коленях:

"Быдло это взбунтовавшееся, быдло!"

"Может и быдло, - спокойно согласился Григорий Лукьянович, но вот тебе (он тоже перешёл на "ты" как-то само собой), тебе приятней в паре с быдлом работать или с человеком?- И не дожидаясь ответа на свой вопрос. - Не нужно из людей быдло делать, они и не взбунтуются".

Эти слова погасили пыл возмущения у Виктора, но он всё-таки возразил Чарноте с укоризной в голосе:

"Нельзя их оправдывать".

104 "Никого я не оправдываю и не осуждаю. Я понять хочу", - сказал Чарнота, вытирая рукавом каплю пота с носа.

"Да тебя не вышибли с родины так, как меня. Ты в Париже круассаны жевал", - на эти слова Чарнота не ответил. Он только скрытно усмехнулся и продолжал работать.

"Ну, вот, - сказал он, закончив, - первая часть работы выполнена. Теперь нужно обезжирить зачищенные места, покрыть их грунтом и ждать, когда тот подсохнет".

Поздно вечером судно вышло в Кильскую бухту и встало на якорь. Впервые Чарнота видел как бросают якорь. По команде с мостика Виктор освободил стопор правого якоря и он полетел на дно бухты, грохоча якорь-цепью о якорный клюз.

После ужина в кубрик к Чарноте зашёл Виктор и по-немецки пригласил его на перекур на бак. Ему, впрочем, так же как и Чарноте, не хотелось показывать остальным членам команды, что они соотечественники. На баке было пусто и это обрадовало обоих. Закурив, Виктор, глядя на огонёк папиросы, спросил:

"Жан, а где вы познакомились с марксизмом?"

"В Сорбонне.- ответил Чарнота, - но там всё переводное и главного я не знаю - "Капитал" Маркса не изучил. Сущность марксизма проста и именно этой простотой он и силён".

"А можете вы мне его изложить прямо здесь и сейчас?" - с некоторой долей ироничности в голосе спросил Виктор.

"Прямо сейчас могу, пожалуйста", - не секунды не медля ответил Чарнота.

105На бак вышли несколько моряков и Виктор предложил Чарноте пройти в румпельную:

"Там уж точно нам никто не помешает", - добавил он.

Они перешли на корму. Подошли к круглому люку, расположенному посредине палубы юта и Виктор, покрутив колесо, открыл его. Заглянув в него, Чарнота увидел, что вертикальный трап уходит круто вниз. Внизу что-то светило, но так тускло, что, кажется, освещало только себя. Первым спустился Виктор. Через некоторое время внизу освещения явно прибавилось и послышался голос Виктора, приглашавшего Чарноту спускаться к нему. Когда Чарнота вступил на трап, а затем спустился на несколько ступенек вниз, Виктор попросил его закрыть за собой люк. Нужно было, одной рукой держась за трап, другой, освободить защёлку люка, а затем, когда крышка люка начнёт падать, придержать её и осторожно опустить на своё место. Всё это Чарнота удачно проделал и в конце ещё крутанул колесо, задраив люк с помощью трёх задвижек, которые были соединены с колесом специальными эксцентриками.

Спустившись в помещение, Чарнота увидел Виктора, сидевшего на импровизированной постели. Предвидя вопрос, Виктор сказал:

"У меня хорошие отношения со старшим рулевым. Это его заведование. Здесь тихо, никто не мешает, можно спать, читать. Я редко пользуюсь этим помещением. Вот сейчас оно как раз кстати. Здесь нашей беседе никто не помешает".

Григорий Лукьянович сел рядом с Виктором и огляделся. Огромный двойной штурвал стоял посередине.

"Эта комната называется румпельной, 106а где же здесь румпель?" - спросил он.

"Румпель это вот эта балка, - ответил Виктор и указал на выкрашенную в красный цвет не то трубу, не то бревно. - Румпель одним концом жёстко крепится на руль, а другим, с помощью тяг и тросов, соединяется со штурвалом расположенным на капитанском мостике. А этот штурвал - аварийный. Если поломается обычный руль, то сюда спускаются пять человек и управляют судном отсюда. Четверо крутят штурвал, а один стоит на связи у вот той переговорной трубы", - и он показал пальцем в тёмный угол.

"И ещё один вопрос, последний, - сказал Чарнота удовлетворённый разъяснениями напарника. - Почему мы не идём в пункт назначения? Почему стоим на якоре?"

"Ждём на борт какого-то пассажира. Вот он явится и двинемся в Хельсинки. Пожалуйста, давайте, растолкуйте мне, наконец, в чём же суть марксизма?" - явное нетерпение послышалось в последнем вопросе Виктора.

Чарнота помедлил, собираясь с мыслями, и заговорил:

"Так как марксизм стал реализовываться у нас в России, то, прежде чем его излагать, я хочу обрисовать воззрение на мир среднего православного человека. Вот рождался у нас ребёнок, и тут же его крестили, и он считался православным. То есть он должен был быть убеждённым, что мир сотворён богом, что бог - это триединое существо, живущее на небе; что две тысячи лет назад это существо послало к людям своего сына и тот учил людей как 107жить правильно. Затем люди его за это убили, а он не умер, он воскрес из мёртвых и вознёсся на небеса, чтобы там воссоединиться со своим отцом. Верно я излагаю?"

Виктор утвердительно кивнул головой, а Чарнота продолжил:

"На небе всё устроено правильно. Там рай и ад; там архангелы и ангелы, а в аду - черти и во главе всего этого стоит всесильное существо под названием бог. Люди посчитали, что и на земле всё должно быть устроено также. В России над всем стоял самодержец или наместник бога на земле - царь. У царя помощники - "ангелы и архангелы" в кавычках, конечно. Царём же назначен и главный земной чёрт: Малюта Скуратов, Бирон, Бенкендорф, Аракчеев. И вот тут начинаются противоречия: если все люди равны перед богом, то почему же в своей земной жизни они не равны друг перед другом? Более того, до 1861 года одни православные находились в рабстве у других православных. Конечно, любой мыслящий человек не мог мириться с такими противоречиями. И эти мыслящие пытались говорить, возражать. Но у царя была абсолютная власть и за всякое, не устраивающее его и его подручных слово, - карали нещадно. В библиотеке Сорбонны мне попалась копия письма народовольцев к Александру III. Они только что убили его батюшку - Александра II и попытались договориться с Александром III и прекратить войну. Чего они требовали? Прежде всего, свободы говорить, писать, собираться вместе и составлять союзы единомышленников. Нет, в 1881 году не смогли договориться и пошло - поехало: эти убивают царей и царских "ангелов с архангелами", а следующие за убитыми цари их 108 вешают.

Требовали они всего-навсего права свободно обсуждать: как преодолеть противоречия между "небом и землёй". Им и того не дали.

Другое дело марксизм. Маркс представил совсем иную картину мироустройства. Он предлагал не обсуждать, а делать; не за свободу слова бороться, а уже строить то, что он предлагает, строить, так сказать, по его чертежам. А предлагает он следующее: нет никакого бога - сверхсущества, который опекает каждого живущего человека и особенно того, кто об этой опеке просит, а есть природа с её законами. И вот эти-то законы и управляют жизнью. Отсюда вывод: человек эти законы должен открывать и, руководствуясь ими, жить. Я, говорит Маркс, открыл законы социального развития человечества согласно которым зародились социальные классы, которые враждебны друг другу и потому тиранят друг друга и это будет до тех пор, пока ни разовьётся и ни окрепнет на земле новый класс - рабочий пролетариат. С развитием капитализма этот класс станет самым многочисленным и самым революционным. Противоречие жизни будет в том, что класс, создающий все жизненные ценности для выживания человечества, оказывается лишён этих ценностей. Вот почему Карл Маркс считает, что рабочий пролетариат как класс призван преодолеть это противоречие. Для этого он неизбежно разовьётся, неизбежно захватит власть и неизбежно установит новый образ жизни на земле - коммунизм - бесклассовое общество. Этому классу, а он сейчас более всех классов унижен, все честные люди земли должны помочь прийти к власти и 109 всячески способствовать тому, чтобы он упорядочил жизнь. И не будет тогда, ни бедных, ни богатых, а будут свободные люди, которые будут обеспечены всем, что им нужно для жизни и обеспечат они этим сами себя, а не какой-то там иллюзорный бог".

Чарнота замолчал. В румпельном воцарилась такая тишина, что у обоих собеседников зазвенело в ушах. Он же и нарушил тишину:

"И вроде идея-то какая прекрасная. В духе Христа, когда тот последнему нищему ноги мыл и призывал всех богатых раздать своё имущество и следовать за ним. Маркс предлагает всё отдать нищему и униженному и не человеку одному, а целому общественному классу. Но что-то здесь не то; не понимаю, но чувствую: что-то здесь не то".

В румпельном снова воцарилась тишина. Теперь её нарушил Виктор:

"Да, Жан Поль Дювалье, спасибо, открыл ты мне глаза. И надо же, - как всё просто оказалось".

"Просто, - усмехнулся Чарнота. - Я эту простоту из Сорбонны два года выковыривал".

Подошло время обеда, нужно было выбираться наверх.

----------------------

После обеда боцман вышел на палубу и посредством свиста в свою дудку оповестил команду, что нужно: "По местам стоять, с якоря сниматься".

Чарнота прибыл на бак с запозданием, за что получил от боцмана нагоняй в виде какого-то немецкого ругательства, которое сразу Григорий Лукьянович не 110 понял и только позднее Виктор ему это ругательство перевёл: "Сухопутная свинья, я тебя научу службу нести!"

Якорь поднимали медленно. То и дело паровой брашпиль вставал - силы пара не хватало и машинист, управлявший им, беспомощно разводил руками. Боцман определял направление якорь-цепи и рукой указывал его, а с мостика так начинали управлять судном, что оно продвигалось в сторону лежащего на грунте якоря и тем ослабляло натяжение цепи. Брашпиль начинал вращаться и убирал часть цепи в цепной ящик, расположенный под брашпилем затем опять вставал, и всё повторялось. Наконец, боцман прокричал "якорь чист" и судно легло на курс: "Полный вперёд, на Финляндию". Якорь благополучно вошёл в клюз, но когда Виктор захотел его закрепить стопором, боцман его остановил. Почему он это сделал - напарники догадались позже.

Судно вышло в открытое море и это ощутили все так как сразу появилась и бортовая, и килевая качка.

Ветер усиливался и к вечеру уже можно было определить силу шторма. "5 баллов" - сказал Виктор, когда напарники, направляясь на ужин, остановились на правом шкафуте перед дверью в коридор надстройки.

Рабочий день был закончен и Чарнота предполагал после ужина спуститься в кубрик, лечь в койку и почитать. Он так и сделал, только лежать и читать ему пришлось недолго. В кубрик спустился боцман и, подойдя к койке Чарноты, голосом, не предполагающем возражений, 111 сказал:

"Вам, Дювалье, сейчас же идти на бак и поставить на стопор правую якорь-цепь. Быстро! И доложить об исполнении!"

Вечерняя заря ещё позволяла видеть на палубе отдельные предметы, но уже было довольно-таки темно. Бортовая качка усилилась и Чарноте пришлось идти по палубе сначала держась за поручень надстройки, а затем - за леерные цепи.

"Э, нет, - подумал Чарнота, - так можно и за борт вывалиться". И только он это подумал, как небольшая волна, катившаяся по палубе с кормы, нагнала его и ударила по ногам как будто чем-то тяжёлым и мягким, да так, что сбила с ног и увлекла по своему ходу в сторону носа судна. Судорожно ухватившись обеими руками за леерную цепь, он не дал воде утянуть его за собой - за борт. Поднявшись на ноги и перебирая руками цепь, он дошёл до трапа, ведущего на баковую палубу, и поднялся на неё. Здесь уже волна не могла достать. Чарнота вымок до нитки, а ещё предстояло отыскать стопор, закрутить его и вернуться в кубрик. Почти на ощупь Чарнота отыскал маховик стопора и попытался его закручивать.

"Так, теперь кручу его по часовой стрелке", - подсказывал сам себе Григорий Лукьянович, стоя на коленях на мокрой палубе. Но вправо маховик никак не удавалось повернуть; влево же он сразу провернулся. "Да неужели якорь-цепь была застопорена? Ну, Наполеон, ну сволочь!", - не переставая ругаться, Чарнота руками нащупал якорь-цепь и вошедший в одно из звеньев язык стопора. "Так и есть, стопор работает!" - в этом Чарнота окончательно убедился, когда ощупью руками прошёл по 112 цепи выше стопора и ощутил слабину её. Якорь висел на стопоре, а выше него цепь свободно лежала в пазах брашпиля и затем уходила вниз - в якорный ящик.

Возвращался Чарнота по левому борту, который не заливало водой так, как правый.

Вид у Чарноты был такой, что все, кто был в кубрике, рассмеялись.

"Этот хлюпик хотел меня погубить! Да я его пристрелю, пристрелю этого Наполеончика! - зло подумал о боцмане Чарнота.- Это надо же, какой мстительный, самолюбивый мерзавец!" - никак не мог успокоиться Чарнота уже лёжа в своей постели.

Мерное поскрипывание вращающегося гребного вала и не уменьшающаяся бортовая качка сделали своё дело и Григорий Лукьянович провалился в глубокий сон.

-----------------

На следующий день, после завтрака, Чарнота курил на юте, когда к нему подошёл Виктор и сказал, что им двоим нужно продолжить дело и покрасить фальшборт на баке.

"Где боцман?" - спросил Чарнота.

"Да только что я у него краску получал в его каптерке. Он не доволен, что ты не доложил ему вчера о выполнении задания".

"Я ему доложу, доложу, - со злобной иронией в голосе сказал Чарнота. - Я ему так доложу, что он этот доклад запомнит на всю жизнь".

"А в чём дело?" - каким-то заговорческим тоном, полушепотом поинтересовался Виктор.

113"Стопор был в рабочем состоянии и на баке мне делать было нечего, - ответил Чарнота и добавил после паузы, повысив голос. - Меня вчера чуть за борт ни смыло".

"Странно, - задумчиво произнёс Виктор, - точно помню, что оставил цепь не застопоренной. Боцман же мне и не дал это сделать. Я ещё удивился, а он махнул рукой, что, мол, свободен. Я и ушёл, а боцман остался. Он, видимо, сам и стопор поставил. Странно. Неужели он на такие гадости стал способен?"

Уже работая на баке, Чарнота обдумывал способы мести боцману. Но к вечеру, когда он, придя в кубрик после ужина, достал саквояж и ощупал пакет, предназначенный для передачи товарищам Ганопольского, поостыл. Ненависть к боцману отступила. А когда достал Люськин платочек и приложил его к губам - запах тонких парижских духов и её тела, запах которого тут же преподнесла ему услужливая память; всё это окончательно оттеснило на задворки сознания планы мести.

"Чёрт с ним - пусть живёт эта сволочь. Не рисковать же, в самом деле, всем делом из-за него", - наконец успокоительно подумалось Чарноте. И он, достав из саквояжа немецкую газету, принялся её рассматривать, лёжа в постели.

Однако, последний разговор с боцманом у него всё-таки состоялся.

В Хельсинки, после того как финские пограничники и таможенники ушли с судна и оно встало под разгрузку, Чарнота, завершив своё участие 114 в швартовых операциях, стал готовиться к следующему этапу путешествия. Он достал из рундука свой баул и стал перебирать вещи. "Тащить, например, сборник произведений Добролюбова через границу глупо - придётся оставить. Пусть оставленные мной вещи забирает Виктор, - решил Григорий Лукьянович, - В сущности, он хороший русский человек. Ему бы - в Россию, обустраивать свою страну, но рассказывать ему о своих делах я не могу - не могу рисковать этими делами", - так размышлял Чарнота, вынимая и сортируя вещи из баула.

Разобравшись с вещами, Чарнота закрыл рундук и принялся сочинять письмо Виктору, в котором он собирался сообщить ему, что на судно больше не вернётся и что вещи, оставшиеся в рундуке, он отдаёт ему. Когда письмо было написано, Чарнота свернул его и на чистом участке бумаги написал кому оно адресуется. Письмо было написано по-русски, а имя адресата Григорий Лукьянович вывел крупными латинскими буквами "VICTOR".

И только Чарнота справился с этим делом, как в кубрик спустился тот, кому это письмо предназначалось.

"Тебя боцман зовёт". - сказал Виктор. Чарнота подавил в себе неприятное чувство, вызванное предстоящей встречей с этим человеком, и вместе с напарником направился наверх. Они вышли на палубу, затем зашли в коридор надстройки, прошли по нему и как только свернули налево, то оказались у двери каюты боцмана. Виктор постучал.

"Битте" - прогремел за дверью боцманский бас. Вошли. Небольшая каюта вмещала в себя койку, письменный стол под 115иллюминатором, рукомойник с зеркалом над ним и два морских стула. Почему морских? Да потому, что под каждым внизу свисала цепь с крючком, который цеплялся за рымы, ввёрнутые в пол каюты в нескольких местах.

"Садитесь, господа, - сказал по-французски боцман.- Первый мой вопрос к вам. - глядя на Чарноту сказал боцман.- Почему вы мне не доложили о выполнении моего задания, ведь я вас просил об этом?"

"Не о чем было докладывать. Стопор на правой якорь-цепи был установлен".

Боцман удивлённо вскинул брови.

"Пусть так, но доложить нужно было. Впредь прошу это делать".

Чарнота, не реагируя на его слова, продолжал.

"В ту погоду, которая была тогда, на такие задания нужно посылать двоих. Меня чуть за борт не смыло". Боцман, в свою очередь, не среагировал на последние слова своего подчинённого, а подошёл к столу и взял с него лист бумаги.

"Это график схода моряков на берег. Ознакомьтесь и можете идти. Впрочем, ознакомитесь там где-нибудь, а мне к капитану нужно".

Когда моряки вышли наверх, Виктор, у которого график был в руках, сказал:

"Завтра идём на берег. Мы тут вместе записаны".

"Ну, вот и хорошо, отпала необходимость искать вариант сообщения Виктору о том, что ему причитаются вещи", - подумал Чарнота.

На следующий день Виктор и Чарнота встретились у внешнего трапа. По нему они спустились на причал. Чарнота нёс в руках саквояж и свёрток, завёрнутый в клеёнку и перевязанный тонкой верёвкой.

"Куда собрался, Жан Поль?" - улыбнувшись, спросил Виктор, кивком 116головы и глазами указывая на вещи.

"Да вот, просили передать кое-кому всё это. Передам и - свободен", - ответил Чарнота, тоном голоса показывая, что не хочет говорить на эту тему.

Виктор оказался понятливым и достаточно деликатным, чтобы больше не приставать с подобными вопросами. Они вышли за ворота порта. Стоял тёплый, но влажный день позднего лета в северном приморском городе. Чарнота огляделся, отыскивая транспорт.

"Тебе куда нужно?" - спросил Виктор.

"У меня на железнодорожном вокзале встреча", - продолжая крутить головой в поисках извозчика, ответил Чарнота.

"Пойдём, я тебя провожу туда, где можно его найти и не дорого. Извозчики тут не далеко кучкуются", - догадался Виктор, что нужно его товарищу.

Они пошли по влажной булыжной мостовой вдоль высокого каменного забора, защищающего портовые склады от глаз любопытных прохожих, но более всего - от тех лихих людей, которые не прочь были бы проверить, что на них хранится.

Они молча шли вдоль забора и, слишком затянувшаяся в их беседе пауза, уже стала угнетать обоих. Разрядил обстановку Виктор.

"А что Жан Поль, здорово ты струсил тогда, - на палубе, когда пробирался на бак, чтобы стопор закрутить?" - спросил он.

Чарнота улыбнулся и ответил:

"Неприятно было. У меня воображение-то 117 богатое. И вот я, когда лежал на палубе, ухватившись руками за леера и не давал воде утащить меня дальше, представил себя за бортом: вода в лицо хлещет, холодно, а вокруг никого - одни водные буруны и брызги в морду. Страха не было. Я уже давно отучил себя бояться. Страх - может стать убийственным. И ещё: самая глупая смерть - это смерть от страха смерти, а я слишком горд, чтобы по глупости помереть".

Они замолчали. Паузу вновь прервал Виктор:

"Хорошо сказано: самая глупая смерть - это смерть от страха смерти".

Мужчины вышли на площадь. И действительно: на площади, метров в пятидесяти, от того места, куда они вышли, стояли сразу три извозчичьих пролётки. Чарнота свистнул и помахал рукой. Виктор удивлённо посмотрел на него и заметил:

"Во Франции учат именно так подзывать извозчика?" Чарнота засмеялся, а через секунду его смех подхватил и Виктор. Тем временем пролётка двинулась в их сторону и подъехала к ним в тот момент, когда они ещё оба смеялись. Наконец, успокоившись, Григорий Лукьянович взглянул на Виктора. Тот, видимо, чувствуя, что настал момент их окончательного, на всю жизнь расставания, уже искусственно продолжал посмеиваться. Чарнота ещё раз подавил в себе желание всё рассказать этому симпатичному, сообразительному человеку и, когда поставил свои вещи на сидение в пролётке, сказал:

"Когда вернёшься на судно, загляни в мой рундук. Там для тебя письмо".

Затем Чарнота легонько хлопнул возницу по плечу и пролётка пошла. Григорий Лукьянович увидел, как Виктор через некоторое время 118 поднял руку и помахал кистью руки, прощаясь. Они проехали метров двести и извозчик, повернувшись к пассажиру, что-то сказал по-фински. Чарнота, конечно, ничего не понял, но достал из бокового кармана сюртука открытку с фотографией железнодорожного вокзала в Хельсинки и показал извозчику.

Эту фотографию ему дала Марта перед тем, как они вошли на судно. Она при этом сказала:

"Финский язык очень сложный и не похож ни на немецкий, ни на французский, ни на русский - тем более. А в Хельсинки вам нужно будет как-то добраться до вокзала, нужно будет финну объяснить что вы ищете. Ну вот, отец вам и предлагает просто показать это фото".

Так оно и получилось в реальности: извозчик взглянул на открытку, удовлетворённо кивнул, что-то добавил по-фински, и подстегнул поводьями лошадь. Та пошла рысцой. Ехали не более получаса и Чарнота, разглядывая дома финской столицы и вспоминая Париж, думал:

"Не зря Париж зовут столицей мира. Уж одни его архитектурные красоты - делают убожеством каким-то всё это".

Здание вокзала оказалось менее красиво, чем на фотографии. Возница остановил лошадь и повернулся к пассажиру. Чарнота не слушал, что тот лепечет на своём тарабарском языке. Ему было ясно: нужно платить. Григорий Лукьянович достал из кармана заранее приготовленные 5 американских долларов и с чувством благодарного и щедрого человека, которому хорошо услужили, протянул их извозчику. Тот взял купюру и некоторое время её рассматривал. Затем с видом человека немножко 119 растерянного, но больше возмущённого, попытался вернуть её. Чарнота удивился и по-русски сказал:

"Ты чего, крестьянин, американские доллары не признаёшь? Совсем тёмный, что ли?" Извозчик то ли знал русский, то ли возмущённое лицо Чарноты оказалось столь выразительным, но он отдёрнул руку с купюрой, соскочил с облучка и побежал, видимо, советоваться, к своему товарищу, только что подъехавшему тоже с пассажирами к вокзалу. Вернувшись, извозчик радостно покивал Чарноте, уже стоящему на тротуаре, стегнул лошадь и укатил. Чарнота посмотрел ему вслед и сказал сам себе:

"Ишь ты, рванул. Наверно подумал, что я сейчас отберу у него пятидолларовое богатство".

В вокзале, следуя инструкциям, полученным от Вольфа, Чарнота прошёл в ресторан. Сел за столик. Открыл саквояж, достал бумажный пакет, который он вёз в Петроград и положил его на стол рядом с собой. Подошёл официант и Григорий Лукьянович жестами попросил у него принести кофе. Было 12 часов дня, а встреча с очередным сопровождающим была назначена как раз на временной промежуток с 11 до 13 часов.

"Если не повезёт, то мне с этой чашкой кофе придётся сидеть тут ещё целый час", - подумал Чарнота. Он даже и предполагать не мог, насколько он ошибся.

Прошёл час, а к Чарноте никто так и не подошёл. Ещё через час Григорий Лукьянович принял решение действовать. Он подозвал официанта, встал из-за стола, взял его под локоть и повёл по залу между 120столиками. Тот был явно удивлён таким поведением клиента, но подчинился. Подведя официанта к одному из столов, Чарнота показал ему пальцем на тарелку с чем-то похожем на украинский борщ. На следующем столе Чарнота указал на бутылку сухого вина и тут же, кстати, на этот столик поднесли жаркое из баранины с картофелем; Чарнота и на это блюдо указал уже радостно улыбающемуся и записывающему заказ в свой блокнот, официанту. Вернувшись за свой столик, Чарнота стал ждать, заказанный столь необычным способом, обед. Вино принесли сразу и он, налив себе целый бокал, выпил его залпом. Через несколько минут на душе у Григория Лукьяновича развеялся мрак от неопределённости его положения, он повеселел и принялся рассматривать ресторанные интерьеры. Принесли первое блюдо. Им действительно, оказался украинский борщ, что очень обрадовало Чарноту. В Париже, как он ни искал, так и не удалось ему отведать настоящего украинского борща - были какие-то жалкие подделки, но настоящего - нет, не нашёл. Финский же повар сварил отменный борщ, а финская сметана к нему оказалась просто лакомством. Чарнота, когда официант принёс жаркое, попросил его принести ещё сметаны в той же вазочке.

Насытившись, Чарнота стал готовиться расплачиваться. Он предполагал, что и в ресторане от его долларов будут нос воротить, но ошибся. Подошёл официант, выписал счёт и положил его перед Чарнотой. Тот достал приготовленные 5 долларов и, не глядя в счёт, положил их сверху. Официант мгновенно всё понял и мимикой лица попросил Григория 121 Лукьяновича добавить. Когда тот на первую пятёрку положил ещё десятку, официант, не скрывая радости, быстро схватил деньги и спрятал их где-то под фартуком; затем услужливо помог встающему из-за стола щедрому клиенту: подал ему в руки его саквояж и свёрток и, не переставая кланяться, проводил до дверей.

"Что мне теперь делать?" - размышлял Чарнота, прогуливаясь по вокзалу. Зашёл в туалет и, заодно, переложил револьвер из кармана сюртука - за пояс (вокзал - место опасное). Вышел на пустой перрон и пошёл вдоль рельсового полотна в сторону водокачки, видневшейся невдалеке.

"А что делать, что делать - ждать! - ответил он сам себе. - Не сегодня, так завтра за мной обязательно придут. Ганопольский и Вольф - люди слова. Ждать!" - ещё раз утвердился он в принятом решении.

Навстречу ему по платформе шли трое путейских рабочих. Один из них нёс кувалду на плече, двое других - лопаты. Тот, что нёс кувалду, "как-то странно - пристально пялится на меня", - отметил Чарнота. Когда Чарнота с ними разминулся, то уже и успокоился, уже и остановился, рассматривая вагоны проходящего товарного состава, как услышал за спиной слова, заставившие его напрячься.

"Генерал Чарнота, Григорий Лукьянович?" Если бы эти слова прозвучали по-французски или по-немецки, то это было бы не так неприятно, как по-русски. Но слово "генерал" было сказано на чистом русском языке, а его имя и отчество так 122 мог произнести только русский человек. Чарнота сначала не повернулся на звук голоса, но рука, держащая свёрток, медленно стала сгибаться, сокращая этим расстояние от кисти руки до рукоятки револьвера за поясом. Дождавшись повторения фразы, Чарнота постарался придать безразличное выражение лицу и не торопливо повернул голову на звук голоса. Перед ним стоял тот - с кувалдой.

"Это вы ко мне обращаетесь, мсье?" - спросил он по-французски рабочего. Тот явно не понял этих слов.

"Генерал, это же я - есаул Бережной. Неужто я так изменился, что и не узнать меня?"

Чарнота молчал, вглядываясь в лицо рабочего.

"Да, это он - тот ротмистр, который под Киевом спас положение, ударив со своей сотней во фланг, наступавшим на них махновцам", - вспомнил Григорий Лукьянович.

После боя Чарнота вызвал к себе офицера и они вместе распили бутылку французского коньяка, доставшегося Чарноте после встречи с союзниками, которые приезжали в "Добровольческую армию" для поддержания её боевого духа.

Сейчас перед ним стоял именно тот, но постаревший и необычно одетый боевой офицер достойный большей награды, чем полбутылки коньяка. Пауза затянулась. Но, наконец, Чарнота произнёс уже по-русски:

"Изменились, вы ротмистр, изменились; трудно вас узнать. Каким же ветром вас с юга на север-то занесло?"

"О, генерал, это длинная история. А вот вы и не изменились совсем. 123 Послушайте, Григорий Лукьянович, а пойдёмте-ка ко мне. Я тут не далеко живу; работу закончил. Пойдёмте", - неожиданно предложил "рабочий-офицер".

Чарнота помедлил с ответом, но дал согласие - уж как-то очень кстати подвернулся ему этот ротмистр.

"Ведь где-то, всё равно, до завтра, пришлось бы коротать время", - подумал он.

Они вышли на привокзальную площадь после того, как Чарноте пришлось подождать своего знакомого, пока тот переоденется и приведёт себя в порядок после рабочего дня. Бригада вокзальных путейных рабочих имела своё помещение где-то в подвале здания вокзала, как раз под залом ожидания, где на одной из скамеек и дожидался бывшего подчинённого бывший казачий генерал.

Жил ротмистр, действительно, не далеко от вокзала; жил в трёхкомнатной небольшой квартирке вместе с женой-финкой мускулинной, некрасивой, по понятиям Чарноты, но доброй и самозабвенно любящей своего русского мужа, которым её (она свято верила) сам бог наградил за её благодетели. И потому в Хельсинки, видимо, не было человека, который бы более истово верил в триединого бога и его человеческую составляющую - Иисуса Христа, чем эта женщина. Чарнота сразу это понял, как только вошёл в их дом - иконы висели везде, как будто это была вовсе и не квартира, в которой живут два достаточно ещё молодых человека; не квартира - а храм. Пахло ладаном. Бережной что-то сказал 124 жене по-фински, а гостя провёл в комнату и усадил в удобное кресло, стоящее у камина.

"А вы не плохо устроились, ротмистр", - усевшись в кресло, сказал Чарнота.

"Генерал, почему "ротмистр"? Есаул я, есаул!" - с обидой в голосе поправил Чарноту Бережной.

"Да какая уж теперь разница - махнув рукой, ответил на возражение Чарнота. - Кончилась наша Россия - с есаулами, ротмистрами и казачьими генералами. Началась другая Россия".

Бережной только взглянул на гостя, ничего не ответил и вышел из комнаты.

Чарнота огляделся: в углу комнаты, справа от окна, находился целый иконостас. Главной иконой, стоящей в центре, был лик взрослого Иисуса Христа, слева от неё стояла икона с Георгием-Победоносцем на коне, копьём поразившего змея. Справа - мать пресвятая богородица с Иисусом-младенцем на руках в серебряном окладе. Всё это великолепие якобы освещала негасимая лампадка, подвешенная в середине этого культового триптиха.

Вернулся хозяин и пригласил Григория Лукьяновича пройти в столовую. Столовая и кухня находились в одной комнате. Или, точнее, на середине кухни был поставлен обеденный стол с четырьмя стульями - так кухня превращена была ещё и в столовую.

Мужчины сели за стол. Чарноте есть не хотелось, но обидеть отказом 125 хлебосольных хозяев он не мог. На первое подан был грибной суп со сметаной. Аппетит у Чарноты проснулся после первой рюмки финской водки, которую он, чокнувшись с ротмистром и ответив кивком головы ему на его тост : "За встречу!" - выпил.

Вторым блюдом была жареная в муке, с жареным луком в качестве гарнира, рыба.

"А вы помните, генерал, тот бой под Киевом?" - спросил есаул, в очередной раз поднимая свою рюмку.

"Мне этот бой не забыть никогда, - ответил Чарнота. - Вот за это и выпьем. Выпьем за то, что живы остались".

Выпив по пятой, хозяин и гость прониклись друг к другу такой симпатией, что Григорий Лукъянович, спроси его собутыльник о чём угодно, - рассказал бы всё без утайки. Но хозяин не торопился с распросами. Поставив очередную пустую рюмку на стол, он принялся за еду. Чарнота последовал его примеру. Покончив с трапезой, мужчины закурили, взяв по папиросе из коробки, которую принесла хозяйка и молча поставила на стол, убрав перед этим грязную посуду.

"Да - подумал Чарнота, - неплохо устроился ротмистр". А тот встал из-за стола и подошёл к граммофону, стоявшему в углу на тумбочке.

"Генерал, а вам ничего не говорит имя Шаляпин?" - спросил он, накручивая тем временем ручку граммофона и готовясь поставить на него пластинку.

"Нет, не знаю такого, - слукавил Чарнота. - Впрочем, - он вслух два раза повторил фамилию певца, - Шаляпин, Шаляпин. Кажется, мне о нём в Париже говорили: великий русский певец?"

"Вот послушайте как он поёт Дубинушку", - не отвечая на вопрос, сказал Бережной, опуская граммофонную головку с иглой на вращающуюся пластинку. Комната наполнилась шаляпинским басом:

"Много песен слыхал я в родной стороне,

Там про радость и горе в них пели;

Из всех песен одна в память врезалась мне,

Это песня рабочей артели:

Ой, дубинушка, ухнем!

Ой, зелёная сама пойдёт! Сама пойдёт!

Подёрнем, подёрнем! Ух!"

 

После второго куплета у Чарноты что-то сжалось в груди от выразительности, с которой голос певца рисовал картины русской жизни куплет за куплетом.

"Говорят, что мужик наш работать ленив,

Пока не взбороздят ему спину,

Ну, так как же забыть наш родимый мотив

И не петь про родную дубину.

Ой, дубинушка, ухнем!

Ой, зелёная сама пойдёт! Сама пойдёт!

Подёрнем, подёрнем! Ух!"

 

"Да что же это?! Что ж наделали то вы в России с её народом!?" - укорял певец Чарноту.

"И на Волге-реке, утопая в песке,

Мы ломаем и ноги, и спину,

Надрываем там грудь и, чтоб легче тянуть

Мы поём про родную дубину.

Ой, дубинушка, ухнем!

Ой, зелёная сама пойдёт! Сама пойдёт!

Подёрнем, подёрнем! Ух!

 

127 Пускай мучат и бьют, пускай цепи куют,

Пусть терзают избитую спину, -

Будем ждать и терпеть, и в нужде будем петь

Всё про ту же родную дубину.

Ой, дубинушка, ухнем!

Ой, зелёная сама пойдёт! Сама пойдёт!

Подёрнем, подёрнем! Ух!"

 

В конце седьмого куплета у Чарноты из глаз неудержимо полились слёзы. Он положил голову на стол и завыл, уткнувшись носом в скомканную им скатерть.

"Господи, да чтож мы натворили-то! Как жить то так можно было! Жить, пить, девок портить, когда такое вокруг творилось!" - всхлипывая, бубнил в скатерть Чарнота.

Удивлённый есаул жестом руки остановил жену, кинувшуюся было к гостю. А песня всё звучала:

 

"Но ведь время придёт, и проснётся народ,

Разогнёт он избитую спину,

И в родных лесах на врагов подберёт

Здоровее и крепче дубину.

Ой, дубинушка, ухнем!

Ой, зелёная сама пойдёт! Сама пойдёт!

Подёрнем, подёрнем! Ух!"

 

Наконец, слишком продолжительное шипение иглы показало, что пластинка кончилась, но трое людей в комнате и не обращали на это внимание. Чарнота затих, всё также уткнувшись лицом в стол, а хозяева с испуганными лицами, не решались ни на какие действия и только молча смотрели на страдающего гостя. Но вот тот поднял голову и, не глядя ни на 128 кого, вышел из комнаты, затем - из квартиры, - дома и пошёл в сторону вокзала.

Только через два часа Бережной нашёл его в зале ожидания вокзала, сидящим на скамейке и отрешённо глядевшим куда-то перед собой.

"Генерал, как вы?" - спросил Бережной, неуверенно коснувшись плеча Чарноты. Тот вздрогнул и, взяв Бережного за руку, притянул его к себе и, почему-то шепотом, сказал:

"Извини, ротмистр, нервы ни к чёрту".

"Пойдёмте, мы там вам уже постелили. Выспитесь и полегчает", - также шепотом сказал Бережной.

На следующее утро Чарнота отказался от завтрака. Быстро распрощался с хозяевами, поцеловав при этом руку хозяйке, чем ввёл её в великое смущение, и ушёл. Ему нужно было скоротать где-то время до назначенного для встречи часа и при этом хотелось побыть одному. Он никак не ожидал, что пение какого-то там певца так на него повлияет; на него - того, который несчётное число раз смотрел смерти в лицо.

Чарнота никак не мог сообразить - как вычислить, понять те мотивы истерики, которая случилась с ним в квартире Бережного:

"Что это(?) - таким образом проявилось покаяние одного из представителей общественного класса,- класса поработителей перед порабощённым им другим общественным классом? Про это, собственно, и пел певец, - размышлял Чарнота. - Или таким образом я подсознательно защищался от расспросов человека, которому симпатизировал и без этой истерики не смог бы уберечься от выдачи ему секретов?

129 А с какой выразительностью пел Шаляпин! И бас вроде, как-то и не бас вовсе, а баритон, но какое чувство слышится в этом голосе! Как будто певец не поёт, а живёт песней, да так живёт, что и слушателя в эту жизнь затягивает и не просто затягивает, а заставляет сопереживать, и не просто сопереживать, а так, что стыдно становится за мерзость жизни и радостно за положительные её проявления. Волшебная сила искусства - вот она", - так размышлял Чарнота, медленно, как будто во сне, двигаясь от места своего ночлега в сторону вокзала. Выйдя на площадь, он не пошёл к вокзалу, а просто повернул налево и, дойдя до следующей улицы уходящей от площади куда-то в неизвестность, побрёл по ней, не замечая вокруг ничего и полностью погружённый в свои мысли: "Сила у искусства великая, но даже оно не смогло примирить, умиротворить озлобленных русских людей. Вот бьют они друг друга, а песни используют не для того, чтобы примириться, а для того, чтобы лучше бить своего брата. Вот уже идиотизм-то; да такой, что и жить-то стыдно среди них - таких идиотов".

Так и бродил Чарнота по привокзальным улицам и переулкам, сидел в скверах на скамейках, вставал и снова шёл куда глаза глядят и всё думал: "И никакой бог им помочь не в состоянии. Уж не толкает же он их к этим гнусностям, которые они творят друг другу. Да и есть ли оно это всесильное, всемогущее существо, творец и опекун всего сущего? Если есть, то почему же он допускает такие мерзости? Выходит, что он и не бог вовсе, а чёрт какой-то или и то, и другое в одном лице? Смотрит он с небес на нас и, куражась, радуется, смеётся над творением своим о двух ногах, 130 руках и с дурной головой. Видит, что пользуется это "творение" только своими конечностями и особенно тем, что между ног, а голова только для шапки и служит, а бог этому радуется; так получается. Почему сразу-то не наделил разумом человека, а заставляет его учиться на своих ошибках? Эдак ученик может так, "научиться", что и себя и весь мир погубит. Или он испытывает так нас? Для чего? Для жизни на небесах? Возможно".

Очнулся Чарнота от своих мыслей каким-то чудом в тот момент, когда вновь вышел на площадь перед вокзалом. Как будто он и не уходил с неё, а вот так стоял и думал. Или и не думал, а просто весь ушёл в свои мысли, в какой-то особый мир - не материальный и жил там несколько часов; потому, "несколько", что, взглянув на часы, увидел Григорий Лукьянович, что малая стрелка перевалила за полдень и приближается к назначенному для встречи последнему часу.

В вокзальном ресторане места у стола, за которым он обедал в прошлый раз, оказались свободными, и как только Григорий Лукъянович уселся за него, - так тут же появился старый знакомый официант. Он быстро подошёл, радостно и подобострастно согнулся над клиентом и что-то залопотал по-фински. Чарнота освободил свои руки от поклажи и как в прошлый раз повёл официанта между столиками, тыкая пальцем в то, что бы ему хотелось съесть и выпить. В результате этого похода в блокноте официанта оказались записаны: салат из свежих овощей заправленный 131финской сметаной, блинчики и большая кружка кофе с большим количеством молока или, точнее, будет сказано, - кофе, наполовину разбавленное подогретым молоком.

Грустный от пережитого, а ещё более грустный от того, что думал-думал, а так ни до чего и не додумался, Чарнота сидел над отпитой до половины чашкой своего уже остывшего молочного кофе, когда за его столик, не проронив ни слова, уселась пожилая дама с большими умными глазами. Она посмотрела на Чарноту, затем, когда увидела, что он тоже на неё смотрит, демонстративно перевела взгляд на пакет, лежащий на столе справа от чашки с кофе. Вот тогда Чарнота понял, что наступает следующий этап его путешествия.

Пожилая дама улыбнулась, от того отчётливо проявилась былая её красота, и произнесла на чистом русском языке:

"Здравствуйте, Евстратий Никифорович".

"Здравствуйте, - ответил Чарнота, привставая со стула, - не имею чести быть знакомым с вами".

"Зовите меня Клара Борисовна. Мне поручили помочь вам выполнить задание Партии".

"Партии, - удивился Чарнота про себя. - Ах, да - пакет я должен же доставить и передать".

А вслух он также учтиво произнёс:

"Очень вам признателен, Клара Борисовна и внимательно Вас слушаю".

Она открыла свою маленькую из чёрной кожи сумочку и извлекла из 132 неё железнодорожный билет в виде небольшого картонного талона.

"Ваш поезд отправляется через два часа. Станция, на которой вы должны сойти, называется Терийоки. По расписанию поезд должен прибыть туда в 23 часа, то есть - поздним вечером. Но вас там встретят. Для того, чтобы вас узнали, держите в руке вот эту вещь", - и она положила на стол перед Чарнотой небольшую книгу в ярко-красном переплёте. Григорий Лукъянович открыл её и на первой странице прочёл: "Манифест Коммунистической партии".

"О, Манифест на русском, спасибо. Я его читал только на французском. Полезно будет перечитать его ещё и на русском. Кто перевёл?"

"Плеханов", - ответила женщина.

"Плеханов, говорите. А это тогда вдвойне интересно", - заулыбался Чарнота.

"Я рада, что угодила вам, Евстратий Никифорович. Но это ещё не всё, что я хотела вам сказать. Вас встретят, устроят на ночлег, а утром отправитесь на лошадях в другой населённый пункт подальше от Финского залива. Там и границу перейдёте. В тех местах граница почти не охраняется; так - редкие конные разъезды. Крестьяне и обыватели очень просто переходят границу и также просто возвращаются обратно. Риск минимальный".

133 "И ещё, - добавила она, оглядев ресторанный зал, - в этом поезде нет ресторана. Так что нужно прямо сейчас подозвать кёльнера и заказать ему какую-нибудь еду с собой. В дорогу лучше всего взять жаренного цыплёнка. Кто вас обслуживает?" - спросила она.

Чарнота жестом подозвал своего официанта. Когда тот подошёл, то дама на финском языке быстро объяснила ему, чего желает клиент. Тот записал всё в блокнот, кивнул и удалился исполнять заказ.

"Клара Борисовна, - через минуту молчания первым заговорил Чарнота, - вот вы интеллигентная женщина и, я вижу, что вы мудрая женщина, скажите: действительно ли в России на практике реализуется марксизм или там что-то другое творится под его маркой?"

Женщина как будто ждала именно этого вопроса, поэтому ответила сразу - не задумываясь.

"У Маркса пролетарская революция только в том случае может быть успешной, когда к тому созрели предпосылки. Какие? Прежде всего капитализм должен быть развит до такой степени, что пролетариат в революционной стране преобладал по численности. Это должна быть страна промышленная, а не аграрная, как Россия. Большевики торопятся. Они хотят искусственно превратить Россию в промышленную - индустриальную страну. После октября 1917 они надеялись, что пролетариат передовых стран их поддержит, но французы даже попытки такой не сделали, а в Германии, Венгрии и здесь - в Финляндии эти попытки провалились. Здесь была настоящая гражданская война. В 1918 134 году красные расстреливали белых, белые - красных. Всё как в России. Всё решили военные во главе с Маннергеймом. В 1923 году коммунистов перебили и Финляндия стала буржуазной республикой. Потуги монархистов Маннергейм тоже не поддержал и вот образовалась республика во главе с гражданским президентом Столбергом, теперь, с 1925 года, - Реландером. Вообще-то Маннергейм мне нравится - порядочный человек. Путём Наполеона не пошёл, а ведь возможность была. Возглавил бы Шюцкор - перебил бы всю оппозицию, а не только коммунистов и вот вам король Финляндии Маннергейм Первый".

"Расскажите мне о Маннергейме",- попросил Чарнота.

Женщина оживилась: "Замечательная личность: мужчина, вояка, рыцарь. Он учился в России и служил там же, но революция всё перевернула и вот он теперь один из первых политиков Финляндии. С ним невозможно не считаться - все президенты с ним считаются".

"А что такое Шюцкор?" - спросил Чарнота.

"Такая общественная организация с военным уклоном. Преследуют финских большевиков. Нас не трогают - мы для них не опасны", - ответила женщина.

"Вас, это кого?" - не унимался с расспросами Чарнота.

"Нас - это правых коммунистов, настоящих марксистов, а не авантюристов большевистского типа".

К их столику с пакетом в руках подошёл официант. Чарнота полез в карман за деньгами, но Клара Борисовна его остановила.

135 "Мне для вашей экипировки выделены деньги, так что позвольте мне выполнить задание Партии до конца", - сказала она тоном, отвергающим всякие возражения. Чарнота развёл руки в стороны и при этом откинулся на спинку стула, показав таким образом, что подчиняется. Некоторое неудовольствие, отразившееся на лице официанта, когда женщина рассчиталась с ним финскими марками и, видимо, не побаловала его при этом большими чаевыми, клиенты сделали вид, что не заметили. Затем они встали из-за стола и вышли из ресторана.

Поезд, на котором Чарнота должен был переместиться ещё на 300 километров ближе к границы его родины, уже стоял у перрона. Клара Борисовна отказалась от предложения расстаться прямо сейчас и только тогда ушла, на прощание махнув рукой, когда увидела своего опекаемого в окне вагона.

Чарнота уселся на своё место и открыл подаренную ему книжечку.

Поезд тронулся, но Григорий Лукьянович этого даже не заметил. То, что открылось ему из вновь читаемого уже знакомого документа, но - на родном языке, поразило его. Особенности человеческого восприятия читаемого удивили Чарноту. Это было одновременно знакомое и незнакомое чтение. Первые слова Манифеста "Призрак бродит по Европе, призрак коммунизма" во французском издании просто незамеченные им, теперь заставили надолго задуматься: "Почему же призрак, если ты открыл законы явления этого "призрака"? - спросил Чарнота у Маркса и сам ответил - Такое может написать только человек очень неуверенный в 136своей правоте. Уверенный написал бы иначе: "Открытые мною законы развития человечества свидетельствуют, что коммунизм неизбежен и человечество стоит на его пороге", - примерно так следовало бы написать. Если же этот словесный оборот с "призраком" - метафора, то даже в этом случае нельзя так писать: манифест политической партии не место для метафор".

Поезд шёл по берегу Финского залива. От лучей заходящего солнца водная гладь то тут, то там вспыхивала искорками их отражения. Мерное постукивание колёс располагало к размышлениям. Чарнота продолжил чтение: "...два больших, стоящих друг против друга, класса - буржуазию и пролетариат".

"По Марксу мир людей должен расколоться по-новому. Но он всегда был расколот на богатых и бедных. Так что, ничего тут нового нет. А что касается России, то, верно говорила Клара Борисовна, - в России пролетариата раз-два и обчёлся; крестьянская страна. Где ж у нас взять ту движущую силу революции, о которой говорит Маркс. Вот и получается, что революцию у нас сделали революционеры с помощью бедноты, которая состоит из всех классов, но, прежде всего, из крестьянства. Если в развитых странах по Марксу управляет государствами буржуазия, то у нас-то кто теперь это делает. Раньше царь и чиновники правили, а кто теперь?" - и на этот вопрос Чарноте некому было ответить.

Он взглянул на соседей - пару пожилых финнов мужчину и женщину, по всей видимости, супругов, сидевших напротив него. Они были заняты 137 обсуждением каких-то своих дел и совсем не обращали внимания на средних лет мужчину, читающего книгу.

"Вот Маркс пишет, что буржуазия всё постоянно меняет. Она не может жить как раньше, веками с устоявшимися порядками, традициями. Идёт постоянное совершенствование производства, а с ним и человеческих отношений. Мой отец жил, как мой дед, а дед - как прадед. Крестьянин провинился - на конюшню, выпороли и, глядишь, стал как шёлковый - всё делает, слушается, старается. А хозяин завода своего непутёвого, ленивого рабочего пороть не будет, а выгонит с работы - подыхай. Что лучше?" Чарнота представил себя сначала на месте крестьянина, затем - рабочего.

"Уж лучше подыхать с голоду, чем быть выпоротым рабом", - сделал он выбор. Дальше, читая о космополитизме буржуазии, Чарнота остановился на фразе, которая его чем-то привлекла, Он никак не мог понять чем, но она буквально врезалась ему в память. Маркс писал: "Это в равной мере относится как к материальному, так и к духовному производству", - и дальше Маркс ещё раз как бы подчёркивает и подтверждает существование двух миров: "Плоды духовной деятельности отдельных наций становятся общим достоянием". Где-то в глубине сознания у Чарноты мелькнул вопрос:

"А как же материализм? Ведь мир единый - только материальный. Маркс везде это утверждает".

Однако, Чарноту от дальнейшего осмысления данного противоречия отвлекла возмутившая его фраза Маркса: "...буржуазия... вырвала... значительную часть населения из идиотизма деревенской жизни". Он стал 138 возражать Марксу: "Человек, живя в деревне, должен, чтобы выжить, очень много чего уметь и знать. В этом отношении крестьянин просто учёный- энциклопедист по сравнению с рабочим, который, работая, например, на конвейере, умеет только правильно какую-то гайку закручивать и всё".

Пейзаж за окном движущегося поезда оставался тот же. Только солнце, спрятавшееся за тучи, перестало расцвечивать воду и она до горизонта окрасилась в свинцово-серые тона с белыми пунктирами пены на гребнях волн.

"Она (буржуазия) сгустила население, централизовала средства производства, концентрировала собственность в руках немногих", - писал Маркс, обозначая заслуги буржуазии перед человечеством.

"Так богатство-собственность и до буржуазии было в руках немногих. Из-за чего, собственно, и драка-то междоусобная у нас в России началась - из-за богатства одних и нищеты других. Из-за бешеных денег у помещиков, чиновников, банкиров и купцов, которые они транжирили, на зависть нищему народа...

Почему "они", - поправил сам себя Чарнота. - Не "они", а мы!" - и он вспомнил как кутил с товарищами-кадетами на последнем курсе училища. Кутил не на то, что сам зарабатывал, а на то, что отец-помещик присылал.

Чарнота заложил место, где читал, клочком немецкой газеты и закрыл книгу.

Старики-финны уже не разговаривали друг с другом, а смотрели на 139 него как будто желая что-то ему сообщить. Григорий Лукьянович немного подождал, но соседи так ни с чем к нему и не обратились. Тогда он встал и вышел на перекур в тамбур вагона.

Вернувшись в своё купе, Чарнота обнаружил стариков закусывающими.

"Ах, вот какую проблему они хотели решить, так пристально в меня вглядываясь сразу двумя парами глаз", - подумал Чарнота и усмехнулся. Попутчики, что-то говоря по-фински, стали предлагать Чарноте варёные яйца, огурцы, сыр, хлеб. Но он, приложив правую руку к груди и часто кивая головой, левой рукой отрицательно замахал. Они сделали ещё несколько попыток покормить попутчика и, наконец, отстали от него.

Запах еды разбудил у Григорий Лукьяновича аппетит. И он, как только соседи закончили есть и убрали за собой со стола все следы трапезы, достал свои припасы. Жареный цыплёнок, пару свежих огурцов, хлеб и бутылка пива - это всё, что лежало в пакете, принесённым официантом по заказу Клары Борисовны. И этого вполне хватило, чтобы подкрепиться, а пиво, выпитое после съеденного, принесло ещё и лёгкое приятное опьянение. Убрав за собой, Чарнота продолжил свои наблюдения из окна. Поезд теперь шёл по лесу. Темнело, но ещё можно было разглядеть буйство зелени, которого на юге к концу лета не увидишь - всё сжигает безжалостное солнце. Но вот поезд замедлил ход, а затем и совсем остановился прямо на лесной опушке. Из-за большой ели вышли два бородатых человека и направились к окну Григория Лукьяновича. 140 Чарнота стал всматриваться в их бородатые лица и натужно пытался вспомнить: где он видел этих людей? "Ба, да это же Маркс с Энгельсом! Во французском издании "Манифеста коммунистической партии" я видел их фотографии. Точно, это они! Но каким образом они очутились в финском лесу?" - подумал Чарнота, когда один из них, глядя на него, рукой стал звать Чарноту. Григорий Лукьянович сорвался с места и побежал к выходу.

"Вопросы, на которые при чтении Манифеста, он не мог найти ответы, сейчас будут разрешены", - обрадовался он. В коридоре вагона горой были свалены чьи-то вещи, коробки, чемоданы и Чарноте никак не удавалось через них перебраться к двери, ведущую в тамбур. Тем временем, вагон дёрнулся и за окнами поплыли деревья. Ещё толчок и... открыв глаза, Чарнота увидел своих соседей вновь, как в прошлый раз, на него смотревших. Он понял, что заснул и во сне, видимо, что-нибудь сделал такое, что удивило стариков. Григорий Лукьянович, глядя на попутчиков, виновато улыбнулся, пожал плечами и вышел в коридор вагона.

"Это надо же, как отчётливо я видел этих теоретиков-революционеров", - подумал он, взглянув через стекло в наступившие финские сумерки.

--------------------------

На вокзале в Терийоки его встретил мужчина, по-видимому, по возрасту одногодок с Григорием Лукьяновичем. Выглядел мужчина как типичный русский крестьянин, приехавший в город за покупками; в зипуне, неопределённого цвета, мятой кепчёнке на голове и только тонкие черты 141 лица и хорошие хромовые сапоги выдавали его некрестьянское происхождение. Подойдя к Чарноте, мужчина только уточнил новые фамилию, имя, отчество из легенды Ганопольского: "Тёмкин Евстратий Никифорович? - И коротко почти скомандовал: - пойдёмте со мной".

И привёл он Чарноту на конюшню. В отдельных загородках стояли два гнедых жеребца, а в углу - большая охапка сена. На неё мужик Чарноте и указал: "Располагайтесь. Рано утром отправляемся". И ушёл, не сказав больше ни слова. Запах коней, сена живо напомнили Григорию Лукьяновичу его военную бивачную жизнь. Особенно часто приходилось генералу Чарноте вот так - на сене, положив под голову седло, урывать для сна часок-другой, отступая к Крыму под натиском красных.

"Там уж было не до комфорта - лишь бы ноги унести", - это последнее, что подумал Чарнота перед тем, как провалиться в глубокий сон. Видимо, память подсказала его телу образ поведения, как только Чарнота улёгся на сено и накрылся своим, специально развёрнутым для этого, плащом.

----------------------------

Светало, когда в конюшню с шумом вошёл, встречавший вчера Чарноту, мужик.

При определённых условиях человеческий организм во сне чутко улавливает любые посторонние звуки. Так спит хороший солдат в промежутках между боями, когда от того, проснётся он вовремя или нет, зависит его жизнь. Шум, произведённый вошедшим мужиком, мгновенно 142 пробудил Чарноту. Поднявшись со своей сенной постели и потянувшись, он спросил:

"Ну, что едем?"

"Пока я запрягаю - перекусите", - сказал мужик, поставив на подоконник кринку с молоком, алюминиевую кружку и положив кусок ржаного хлеба.

"Спасибо, любезный", - произнёс Чарнота, нарочно придавая голосу барские нотки. От его внимания не ускользнуло то неудовольствие, которое явно продемонстрировал мужик, сказав: "Зовите меня Александром".

"Ну, вот и познакомились", - примирительно отозвался Григорий Лукьянович. Мужик вывел из конюшни одного из жеребцов, а Чарнота приступил к завтраку. Выпив две кружки молока и закусив дивно пахнувшим, каким-то образом сохранившим свою свежесть, хлебом, Чарнота, выглянув из конюшни, понял, что при такой погоде его плащ и болотные сапоги будут весьма кстати - моросил мелкий, уже осенний дождь и было прохладно.

Надев плащ поверх сюртука, подняв голенища болотных сапог, Чарнота собрал свои вещи и вышел из конюшни. Невдалеке хлопотал Александр, запрягая гнедого в крестьянскую телегу.

"Вот на каком транспорте я возвращаюсь на родину", - усмехнулся сам себе Григорий Лукъянович. Поставив в телегу саквояж и положив рядом ботинки подошвами вверх, чтобы не намокли, Чарнота подошёл к уже запряжённому коню.

"Осторожно, может укусить", - предупредил Александр.

"Меня не укусит", - ответил Чарнота.

143 И действительно, конь потянулся губами к руке Чарноты в которой тот держал кусок, оставшегося после завтрака, хлеба.

"Ну вот и с тобой познакомились", - ласково сказал Чарнота, потрепав холку коня, освободившейся от хлеба рукой.

Поехали. Очень скоро дома и булыжная мостовая закончились и они выехали на лесную дорогу. Дождь не переставал моросить. Притихшая природа с её буйством зелени и тишиной, с которой двигалась телега по лесной дороге, - радовали Чарноту.

"Я возвращаюсь на родину!" - ликовала душа вынужденного эмигранта.

Так они и ехали молча уже часа два, когда возница вдруг явно заволновался. Они выехали на открытое пространство незасеянного в этом году поля. Вдалеке на пригорке маячили фигуры двух всадников.

"Вот, чёрт, на пограничный разъезд напоролись", - сказал Александр.

Судя по тому, что всадники начали спускаться с пригорка, - они заметили телегу. Александр стеганул коня и он пошёл иноходью, хотя было ясно, что на телеге от верховых не уйти. Миновав поле, телега въехала в сосновый бор, но деревья стояли так редко, что телегу с двумя фигурами всё равно было видно из далека. Сильный конь уносил их вперёд и вперёд. Телега подскакивала на корнях деревьев. Бег замедлился только тогда, когда дорога пошла в гору. Преодолев её, телега вновь оказалась на открытом участке. Когда они отъехали от вершины пригорка метров на триста, на нём показались всадники. Стало ясно - погоня. Бледное лицо возничего 144 указывало на то, как он волнуется. Грянул выстрел. Пуля оторвала щепку от оглобли.

"Да они нас убить хотят! Гони!" - вскричал Чарнота.

Александр что есть силы стеганул коня и тот рванул так, что Григорий Лукьянович ели удержался в телеге. Он на коленках подполз к Александру и прокричал ему прямо в ухо:

"Гони до первого поворота. Я соскочу, а ты проедешь с полверсты и остановись, понял?" Александр кивнул в ответ, но когда увидел в руке Чарноты револьвер, чтобы не было сомнений, два раза прокричал: "Понял! Понял!"

Уже были видны красные звёзды на будёновках всадников, когда дорога круто повернула направо и Чарнота, успев ещё раз крикнуть вознице, чтобы тот не останавливался, соскочил с телеги. Он перебежал на противоположную сторону дороги и, встал за толстую сосну так, чтобы дорога до поворота просматривалась метров на пятьдесят. За эти секунды ожидания он вновь испытал знакомое чувство, когда рука с револьвером наливается тяжестью и становится с оружием как бы единым целым. Медленно подняв револьвер на уровень глаз, стрелок приготовился. Первый всадник вышел на расстояние с которого Чарнота легко мог его снять уже через секунд пятнадцать. Второй отстал от первого метров на десять. Дождавшись, когда первый всадник окажется от засады на достаточно близком расстоянии, Григорий Лукъянович спустил курок. Было видно, что пуля попала в цель. Всадник выронил из руки карабин и лошадь пронесла его ещё метров тридцать, затем он упал. Второй всадник пытался 145 осадить своего коня, но было поздно - пуля Чарноты вошла ему в правый глаз и тот, сначала отшатнулся назад, затем, ткнувшись лицом в конскую гриву, замер и кулём свалился на землю. Чарнота вышел из укрытия и подошёл к убитому, Ему было не больше тридцати. На его правой щеке лежал, удерживаемый тонкой жилкой, глаз. Убедившись, что второй мёртв, Чарнота побежал к первому. Тот лежал лицом в придорожном мхе. Чарнота перевернул его на спину и увидел остекленевшие глаза, глядевшие куда-то вверх - в пасмурное небо Карельского перешейка. Чарнота с удовлетворением бойца отметил, что и "Этот готов".

"Хорошо, что не пришлось добивать", - мелькнула у него мысль.

Он не стал рассматривать мертвеца, а просто стащил его с дороги и, уложив в ложбинку, закидал ветками кустарника, которые он наломал поблизости. То же самое он проделал и со вторым трупом. Но прежде снял с обоих ремни, шашки, забрал карабины.

Длинные поводья позволили Григорию Лукъяновичу вести трофейных коней одной рукой. В другой он держал портупеи. Концы ножен двух казачьих шашек волоклись по земле, а на плече висели два карабина. Эту картину увидел Александр, всё это время вглядывающийся в дорогу и напряжённо прислушивающийся к звукам боя. Он соскочил с телеги и побежал навстречу Чарноте.

"Ну, вы молодец, Евстратий Никифорович! Я вами восхищён!"

Чарнота устало улыбнулся и отдал поводья коней Александру.146 Подойдя к телеге, он сложил на неё оружие. Александр, не садясь в телегу, взял вожжи и конь, не дожидаясь понукания, сам пошёл.

"А я ведь военный, - заговорил вдруг Александ, - но только штабист. С германцами в штабе Брусилова воевал. А потом вот эта революция - мать её. С Корниловым на Петроград шёл, но неудачно. Вот и подался в Финляндию. У меня тут родители моей жены жили. Мы вместе с ней в двадцатом и уехали к ним. А места эти знаю потому, что, уже у моих, - он сделал ударение на последнем слове, - родителей, дом был. Они летом сюда приезжали и меня с сестрой привозили. Я с отцом здесь всё исходил. Он у меня заядлый охотник был".

Чарнота молчал. Александр так и шёл рядом с телегой, держа вожжи в руках. Вдруг он остановил коня, бросил вожжи и пошёл вперёд один. Вернувшись, они продолжили движение, но скоро Александр дёрнул левой вожжёй, конь свернул прямо в придорожный кустарник и встал. Александр вскочил на середину телеги и стоя вожжами подстегнул коня. Скоро стало ясно, что они поехали по заросшей и ели угадывающейся в зелёных зарослях дороге.

"Мы что, назад возвращаемся?" - спросил Чарнота.

"Нет, конечно, мы просто заедем в одно место и оставим там коней. Ехать дальше с такими уликами очень опасно. Вдруг ещё на кого-нибудь напоремся", - ответил Александр.

Вскоре они выехали на поляну на которой стоял небольшой, но явно барский, дом с придворными постройками вокруг.

"Вот тут я и жил с родителями каждое лето лет десять подряд. Это 147 моя вторая родина, первая - Санкт-Петербург", - оглядываясь вокруг, сказал Александр.

Они подъехали к большому строению, по внешнему виду Чарнота определил его как мастерская. И, действительно, когда-то это была столярная мастерская, построенная добротно - из толстых брёвен карельской сосны, затем его приспособили под сарай. Крыша сарая, крытая дранкой, была ещё полностью в сохранности.

"Сенной сарай с окнами", - усмехнулся Чарнота.

"Вот тут я оставлю и коней, и всё остальное, а на обратном пути заберу, а может быть и как-нибудь по другому сделаю. Я ещё не решил. Сена тут коням хватит. У меня ещё с прошлого года запас остался. Я тут для своих коней сено заготавливал, так всё и не вывез. Вот только воды нужно натаскать в два корыта. Они у меня там стоят, а где колодец я вам покажу. Поможете? А я коней расседлаю".

"Конечно, - с охотой согласился Чарнота. - Давайте вёдра и покажите колодец".

Через полчаса работа была завершена. Когда сели в телегу, Александр спросил:

"Вы ведь не будете себе брать ничего из этого?"

Чарнота рассмеялся: "Да уж куда мне - в саквояж не поместятся".

Часа через полтора они въехали в населённый пункт.

"Парголово, - сказал Александр, - Это мы уже, можно сказать, в Петрограде, то есть, тьфу ты чёрт - в Ленинграде, конечно".

Они подъехали к небольшому дому из которого сразу вышла красивая 148 женщина лет сорока.

"Это моя сестра, - сказал Александр, - её Даша зовут".

"Даша, иди сюда. Я тебя с хорошим человеком познакомлю", - крикнул он женщине. Та подошла.

"Вот, прошу любить и жаловать - Евстратий Никифорович - человек весьма достойный, отважный. С таким можно куда угодно, - не подведёт", - рассыпался в похвалах Александр, чем вызвал явное удивление женщины. Она подошла к Чарноте и протянула маленькую белую ручку изнеженной женщины.

"Ну, уж вы меня совсем расхвалили. Мне, право, не удобно", - слезая с телеги и пожимая протянутую женщиной руку, сказал Чарнота.

"В дом, пожалуйста, заходите, - сказала, продолжая улыбаться, Даша, - устали с дороги и проголодались наверное. Пожалуйста!" - и она поспешила первой к дому и гостеприимно распахнула дверь перед идущим сзади Григорием Лукьяновичем.

Дом, в который вошёл Чарнота, внешне почти ничем не отличался от множества домов обывателей, селившихся вокруг столицы и занимавшихся кто чем: огородничеством, птицеводством, животноводством, ремесленничеством. Своей продукцией они обеспечивали прежде всего себя, а излишки продавали в городе. Необъятный столичный рынок поглощал всё. Дом Даши внутри представлял из себя господские покои времён Екатерины Великой, оборудованные техническими достижениями современности. В нём были и электричество, и водопровод и тёплый туалет 149 с ванной. Муж Даши, потомственный инженер, принял этот дом от отца, также инженера, но только сын стал специалистом по гидравлике, а отец был инженер-путеец. Инженерная мысль отца не ограничивалась железнодорожным транспортом. Это он соорудил в доме водопровод, установив огромный стоведёрный бак на чердаке дома, ещё в момент его постройки. И стоял этот бак на специальных балках, а балки упирались в специальный фундамент. Воду в бак закачивали из колодца по трубам сначала ручным насосом, а уж сын установил параллельно с ним - электрический. Печное отопление дома дополнялось водяным с расположенными по всему дому радиаторами. А вот водяное отопление было делом рук исключительно сына.

Даша усадила Чарноту в кресло у камина, а сама пошла собирать обед. В комнату вошёл Александр. Он уже успел распрячь коня, вывести его на пожню и стреножить.

"Отобедаете, Евстратий Никифорович и прилягте отдохнуть", - сказал он Чарноте, усевшись напротив него на стул.

"Спасибо, Александр, там видно будет".

"У вас замечательные плащ и сапоги, но в городе в такой, явно иностранного происхождения, одежде появляться не следует. Продайте их мне. Я хорошие деньги дам. Вам ведь нужны совзнаки?" - спросил Александр.

"Совзнаки, говорите, - удивился Чарнота, - а что это?"

"Это новые советские деньги. Власти наложили жёсткий запрет на 150 любые, кроме совзнаков, платёжные средства. Но открыли торгсины, где можно обменять золото на советские бумажки", - пояснил Александр.

"А американские доллары там тоже можно поменять?" - спросил Григорий Лукъянович.

"Нет уж, с этим вам туда лучше не соваться - заберут как шпиона", - ответил Александр.

"Ну, если так, то - делать нечего, забирайте и плащ, и сапоги".

Александр повеселел: "Ну вот и ладушки, вот и договорились!"

--------------------------------

Обедали в столовой. Это была небольшая комната, куда вместился обеденный стол и шесть резных, обитых тёмным шёлком, стульев из дуба, таких, которые легко можно было назвать "стульями из дворца". Стены столовой украшали три натюрморта написанные маслом; насколько Чарнота понимал в живописи - работы искусных мастеров. Столовая соединялась с кухней через дверной проём. Самой двери не было, а висела тяжёлая, гобеленового типа тёмно-вишнёвая занавеска. Даше помогала собирать на стол, девочка-крестьянка лет пятнадцати, худенькая с белым в веснушках лицом. Как потом узнал Чарнота, девочку Даша взяла в домработницы и платила ей хорошую зарплату. Благо, что финансовые возможности семьи позволяли. Муж - инженер строил на реке Волхов гидроэлектростанцию и имел приличное жалование от новой власти.

151 Стол уже был заставлен закусками: бутербродами с красной икрой, салатом "оливье", который сразу напомнил Григорию Лукьяновичу о Париже; салатом из помидоров и огурцов; в красивых вазочках лежали малосольные огурчики и солёные грибы с луком, заправленные сметаной.

Александр, спросив у него разрешения, налил Чарноте из графина водки в хрустальную рюмку; себе он налил из того же графина и в такую же рюмку. Даша согласилась выпить немного кагора, бутылка которого стояла тут же - на столе.

Выпили за знакомство. Водка Чарноте понравилась. Она была крепкая, но горла не обжигала и имела особый приятный привкус явно растительного происхождения.

"Ну, как водочка?" - спросил Александр после того, как все обильно закусили первую, разлили и выпили по второй и также обильно закусили и её.

"Прекрасная вещь, - ответил Чарнота. - Я такой ещё не пробовал".

"Это Дашенька моя освоила её производство. Скоро можно будет свой завод открывать, а технологом на нём будет она, - шутливо похвастался Александр, глядя при этом на сестру. - У неё научный подход к делу и...".

Даша его перебила: "Не велика наука. Тут главное равномерный огонь поддерживать и не жадничать - "первак" не должен попадать в готовый продукт. В "перваке" все вредные и невкусные сивушные масла. А завод нам не дадут открыть. Вот увидишь - власть монополию на производство водки очень скоро введёт".

152 "Вот, она у нас ещё и грамотный политэконом", - отпустил опять шутливую реплику Александр, но с явным оттенком гордости за свою сестру.

"Расскажите как вам тут жилось после революции. Сейчас, я вижу, живёте вы не плохо", - попросил Чарнота.

"Да, - посерьезнел Александр, - сейчас жизнь наладилась, а в восемнадцатом, да и вплоть до двадцать второго, было тяжело. В окрестностях Петрограда банды голодных шарили. Мне с Петром даже отбиваться от одной такой пришлось", - начал рассказ Александр.

"Пётр - это мой муж", - пояснила Даша, а Александр продолжил:

"Мы их всех пятерых и положили здесь", - повысив тон, зло сказал, уже захмелевший Александр.

Даша своей рукой коснулась брата и тот сразу успокоился.

"А когда власти ввели свою новую экономическую политику - сразу полегчало. Налогами, конечно, давят, но Даши это не касается - жена инженера, а меня - тем более. Я финский гражданин", - закончил рассказ Александр.

"Так они что, капитализм стали в России возрождать?" - спросил Чарнота.

"Капитализм - не капитализм, а мелким собственникам жить стало легче. Крупных заводчиков, купцов, банкиров и прочих богатых людей, как при царе было, сейчас нет. Всё государственное, национализированное. Ой, чувствую, что добром это не кончится. Они всю власть в одних руках 153 сосредоточили: и экономическую, и политическую и критиковать их никто не смей - контрреволюция", - Александр замолчал и потянулся к графину. Даша взяла графин и мягким голосом сказала брату:

"Саша, подожди, перед ухой выпьешь ещё. - И крикнула, - Аграфена, подавай уху".

Девочка, раздвинув подносом занавески, внесла в столовую красивую супницу, из которой вверх поднимался ароматный парок рыбного супа. Она ловко расставила перед обедающими тарелки из того же сервиза, что и супница и стала разливать в них суп, также проворно работая серебряной поварёшкой.

Выпили ещё по одной, закусили и принялись за суп.

Чарнота похвалил суп. Даша ему благодарно кивнула, а он продолжил расспросы:

"Так, значит, ничего нового в управление государством они не внесли?"

На этот раз ответила Даша:

"Чиновники другие. Взятки любят также, но, правда, среди них встречаются идейные. А эти вообще - бич всякому делу. Со взяточником можно договориться, а с этими - нет. Им мировую революцию делать нужно и потому они на всех, кто не рабочий, кто какое-то своё дельце начинает - смотрят как на врагов их революции, - на буржуев, одним словом".

Чарнота закончил с супом. Ещё раз похвалил первое блюдо всякого обеда - суп и, отодвинув от себя тарелку, стал размышлять вслух:

154 "Ну, хорошо, - богатых не стало. Вроде как теперь все русские люди должны быть братьями, любить друг друга, жить и трудиться в государстве рабочих и крестьян так, чтобы на зависть всему миру".

Брат и сестра рассмеялись.

"Вы надолго к нам в Россию?" - спросил Александр.

"Навсегда!" - повысив голос, ответил Чарнота.

"Ну, тогда часто будете сталкиваться и с "братством", и с "любовью", - неожиданно весело сказал Александр и налил ещё по одной.

"Мужчины, мужчины, ну подождите вы с водкой, а то и беседы не получится", - забеспокоилась Дарья.

"Ничего, ничего, Дашенька, - всё будет хорошо. Мы с Евстратием Никифоровичем меру знаем", - попытался успокоить её Александр; и продолжил свою мысль по поводу взаимолюбви соотечественников:

"Я не знаю, как рабочие в своей среде, но остальные злее стали, вороватее, священников не слушают, молиться перестали, и всё стараются свои брюхи, да карманы набивать. Даша, конечно, лучше меня советских чиновников знает, но и мне с ними сталкиваться приходилось. Им царь нужен. Они верхнему начальству в рот заглядывают, а нижних - давят, презирают, обирают. Я тут немножко Ленина почитал, так он это качество комчванством называет. Ну, в общем, всё как у Салтыкова-Щедрина".

Аграфена, собрав тарелки и супницу, принесла из кухни жаркое из баранины с тушёной картошкой.

155 Александр поднял свою рюмку:

"За выживание, - громко провозгласил он. - Если Россия не утонет в этой каше, которую заварили большевики, то я дурак. За выживание!"

Все молча выпили.

Чарнота закусил огурцом и пододвинул к себе тарелку жаркого:

"Грустные слова вы говорите, Александр. Выходит зря весь этот сыр-бор с революцией произошёл?"

Александр ответил не задумываясь:

"Не зря, на наших ошибках другие научатся".

Обед закончился и Чарноту неудержимо стало клонить ко сну. Даша это заметила:

"Евстратий Никифорович, давайте я вас провожу в вашу комнату; ляжете, отдохнёте".

Чарнота тяжело поднялся из-за стола:

"Спасибо хозяюшка за хлеб, за соль. Уж очень вы меня вкусно накормили. А соснуть я не откажусь - с удовольствием".

Даша повела гостя наверх. Там, в этом доме, на чердаке находилась гостевая комната.

Когда они вошли в комнату, Даша спросила:

"Мой брат не любит людей, а к вам проникся каким-то особенным расположением. Почему?"

Чарнота грустно улыбнулся:

"Да вы лучше у него спросите, хозяюшка".

"Да он разве скажет", - возразила Даша.

156 Лицо Чарноты посерьёзнело:

"Плохо я возвращаюсь на родину. С боем пришлось пробиваться. Я людей у..., - и, осёкшись на полуслове, добавил, - Остальное он вам сам расскажет".

А про себя подумал: "Ну не объяснять же ей, что я ему понравился за то, что ловко этих людей умею убивать".

Как только Даша вышла из комнаты, Чарнота как был - в одежде, скинув только ботинки, лёг на кровать и провалился в глубокий сон.

Проснулся он к вечеру. Спустился вниз и нашёл хозяев на дворе около дома. Даша развешивала постиранное бельё, а Александр ей помогал.

"Добрый вечер", - сказал Чарнота, подходя к ним.

"Да, вечер, действительно, добрый", - откликнулась Даша.

Солнце уходило за горизонт. Большой красный шар уже на половину скрылся, а вторая его половина, окрасив полнеба в оранжевые тона, ещё слепила глаза. Дождь прекратился. Было тепло, тихо и влажно. Красный закат указывал на то, что завтра будет солнечный день.

"Аграфена накрывает чай на веранде, пойдёмте туда, Евстратий Никифорович", - предложил Александр, повесив на просушку последнюю простыню.

Верандой была застеклённая часть пристройки к дому, которую с улицы было не видно, зато с неё очень удобно можно было любоваться вечерней зорькой. На веранде стоял небольшой круглый стол и несколько плетённых стульев. Там же стоял складной ломберный столик с инкрустированной столешницей, на который и приспособили самовар.

157 "В этом доме явно в карты не играют, коль карточный стол у них под самоваром", - подумал Чарнота.

Аграфена хлопотала у стола, расставляя чайную посуду.

Мужчины взяли по стулу и расположились так, чтобы при повороте головы был виден закат, но чтобы при желании можно было отвести глаза от его ослепляющей яркости.

"Вы за обедом сказали, что им нужен царь, - заговорил первым Чарнота, обращаясь к Александру. - Что вы имеете в виду? Они хотят вернуть царя?"

Александр задумался, формулируя в уме ответ:

"Дело в том, что многие из них, не то чтобы марксизма не знают; они даже не знают кто такой Маркс. А тут у них реальная власть над людьми оказалась. Они в растерянности. И единственным спасением для них является, можно сказать, божественная вера в непогрешимость их ближнего начальника - вождя. Таким они сделали Ленина. Ленин умер. Они впали в ещё большую растерянность. Вот увидите, что очень скоро они найдут для себя объект обожествления и будут на него молиться. Эти люди не готовы к самоорганизации. Им нужен поводырь, то есть в обычном понимании, им нужен царь".

Александр замолчал.

"Ясно", - сказал Чарнота после некоторой паузы и тут же задал следующий вопрос:

"А почему Даша лучше вас знает советских чиновников? Я так понимаю, что она просто домохозяйка? Где же она с ними сталкивается?"

158 Александр усмехнулся: "Она их узнала, когда пыталась зарегистрироваться как цветовод. Она хотела выращивать и продавать тюльпаны. У неё это здорово получается. Ну вот, пошла оформляться. Долго ходила и потом бросила. Я спрашиваю: почему? А она отвечает: никакие, мол, нервы не выдержат с этими полупьяными, полуграмотными, фанатичными полулюдьми".

"Так и сказала: "полулюдьми"? - удивился Чарнота.

"Да, именно так!" - тоном уверенного человека ответил Александр.

Чарнота надолго задумался: "Неправильно это - "полулюди". Их, когда крепостными сделали, тоже за полулюдей считали. Вот они и восстали и вымели нас как мусор из страны. А всё равно - "полулюди". Нельзя так".

Александр угрюмо слушал и молчал, опустив голову, усиленно рассматривая пятно на скатерти.

Солнце село окончательно, но ещё было достаточно светло, чтобы не зажигать свет. На веранду вошла Даша.

"Мужчины, прошу к столу, чай пить, - сказала она и добавила, - Аграфенушка, если хочешь, садись с нами чай пить, а если нет - то иди, отдыхай, мы тут без тебя управимся".

Девочка ушла.

Даша налила и подала чай сначала Чарноте, затем брату. Налила себе и села за стол. Она в молчании мужчин ощутила какую-то напряжённость и сама спросила: "О чём вы тут без меня беседу вели, рассказывайте".

159 Они молчали. Первым заговорил Чарнота:

"Я отчётливо для себя понял: всё, что с нами случилось, - с состоятельными людьми России, с дворянами - вина наших предков. Это мы за их грехи отвечаем. - Сделав паузу, он добавил. - Ну и - за свои, конечно. Нельзя было ни им, ни нам с людьми, которых мы же и сделали ниже себя, нельзя было так с ними обходиться".

Даша поставила свою чашечку с наполовину отпитым чаем на блюдечко и тихо сказала:

"Ах, вот вы о чем. Ну, что же, я согласна с вами, Евстратий Никифорович. Этот дом стоит, то есть мы с вами сейчас находимся, на землях графа Шувалова. Тут два озера есть не далеко. Вокруг них разбит был великолепный ландшафтный парк. Дворцы, церкви, постройки всякие - дело рук его крепостных крестьян. А он и его семейство этим богатством пользовались безраздельно. Ну и что же? За это его, его жену, детей убивать надо? Дети его разве виноваты? И он сам когда-то ребёнком был. Такое общественное устройство складывалось тысячелетиями. От поколения к поколению внушалось: так правильно, так должно быть, так бог всё устроил. Власть от бога. Читали вы Евангелие от Павла?"

Она замолчала. На веранде воцарилась гнетущая тишина. Чарнота усиленно мешал ложкой уже давно остывший чай и было видно, как он волнуется. Наконец он заговорил:

"Так ведь были же и Радищев, и декабристы, и Герцен, а Пушкин так прямо и писал: "Кишкой последнего попа, последнего царя удавим...". Надо было слушать умных людей!"

160 В разговор включился Александр: "А что Петр Великий непорядочным был, а Суворов, а Кутузов, а Сперанский, наконец".

"Не то, всё не то, люди вы мои дорогие. - Чарнота встал из-за стола и заходил по веранде. - Здесь групповые усилия нужны были, а начинать нужно было с соборного, свободного обсуждения насущных проблем. А у нас одни другим рты затыкали. Вот и дозатыкались".

"Давайте я вам горяченького чайку налью, - сказала Даша, обращаясь к Чарноте, и встала из-за стола, чтобы поменять гостю чай холодный на горячий. - Не уверена я, что даже свобода слова отвела бы от нас эту беду. Очень часто в жизни я встречала такие ситуации: никто людям рты не затыкает. Они говорят друг другу всё, что думают, а договориться не могут. Кричат, кричат друг другу слова убеждения, затем на кулаки переходят. И заканчивается всё, как в джунглях: кто сильней - тот и прав".

Чарнота положил в рот маленький кусок сахара и сделал большой глоток из своей чашки.

"Кто-то не умеет договориться, а кто-то умеет. - Проглотив чай, продолжил он свои рассуждения. - Я думаю, что есть истины против которых не может быть возражений, если человек здоров и голова у него служит не только подставкой для головного убора. Так что ваши утверждения о том, что, мол, люди всё равно не смогли бы договориться даже в том случае, если бы им рты не затыкали - есть ваши домыслы. Пока же мы имеем исторический факт: в России не было свободы слова и произошёл взрыв. Давайте сначала дадим эту свободу и если будет взрыв - вы правы, не будет - я. А 161 пока, согласитесь со мной, Даша, не должно быть такой большой разницы между людьми в материальной обеспеченности их жизней. Не должно быть сверхбогатых и нищих. Ведь мы же все люди - все мы из одного теста сделаны, а у нас в России было как: один с голода пухнет, а другой с жира бесится".

Даша пила чай, слушала и молчала. Разрядил обстановку Александр:

"Евстратий Никифорович, когда-то люди охотились с луком и стрелами, а теперь - с ружьями; когда-то ездили на конях, а теперь - на поездах. Вот когда научатся люди богатство делить, и будет у них для этого всё: и техника соответствующая, и знания, и..., - он запнулся, подбирая слова. - Ну, вобщем, вы меня понимаете: нужно чтобы для равенства людей создались предпосылки".

Чарнота рассмеялся:

"Да вы прямо Маркс; тот тоже о предпосылках говорил. Да какие мне сейчас нужны предпосылки, чтобы открыть кошелёк, вынуть оттуда деньги и отдать бедным".

Григорий Лукьянович умолк и задумался; прошла минута, прежде чем он вновь заговорил:

"Впрочем, вы может быть правы, христианство всю свою историю призывало делиться с ближним, ну и делились: одни на паперти стоят, а другие- толстопузые идут и по копеечке их наделяют, а потом шагают в свои канцелярии и воруют у этих нищих по рублю".

Совсем стемнело. Даша включила на веранде свет.

"Какие у вас планы на завтра?" - спросила она Чарноту.

"Завтра снова в путь. Мне в Москву надо", - ответил тот.

162 "А как же вы собираетесь до вокзала добираться? В этом районе очень редко когда извозчики появляются", - продолжала допрашивать гостя Даша.

"Ну, как у нас на Руси передвигаются: нет транспорта, не на чем ехать - идут пешком. Вот завтра утречком встану, распрощаюсь с вами и айда на вокзал", - Чарнота при этом закашлялся, но быстро справился с кашлем.

"Долго и далеко вам шагать придётся. - улыбнувшись, сочувственно сказала Даша. - Завтра в город едет мой хороший сосед Сергей Михайлович Арсеньев. Ему нужно в гомеопатическую аптеку. А она на Невском проспекте находится, а там до Николаевского вокзала рукой подать. Так что, если вы не возражаете, то я сейчас схожу и договорюсь с ним".

"Буду очень вам признателен, Дашенька", - обрадовался Чарнота. - Ходить пешком, конечно, полезно, но ездить - лучше. Как это у нас в народе говорят: лучше плохо ехать, чем хорошо идти".

На том и порешили. Дарья зажгла фонарь "летучая мышь" и ушла к соседу, а мужчины остались дожидаться результатов её переговоров. Чарнота встал из-за стола и, жестом показав Александру, что скоро вернётся, удалился.

Вернулся он с небольшой книжечкой в ярко красной обложке.

"Вот, - сказал он, зажав книгу между большим и указательным пальцами левой руки и подняв её над головой, - это, можно сказать, катехизис тех, кто у нас сейчас власть захватил, это Манифест 163 коммунистической партии. Тут написано: - с этими словами он открыл книгу на закладке и прочёл. - "Эта организация пролетариев в класс и тем самым - в политическую партию...". Политическая партия у них есть, но пролетариата в этой партии мизер. В библиотеке Сорбонны мне попались в руки материалы по переписи населения России в 1897 году. К тому времени ничтожный процент составлял в России рабочий пролетариат. Делаем вывод: чтобы управлять Россией пролетариата не хватит физически, значит - их партия сейчас состоит не из пролетариата, а из особых людей: карьеристов-бюрократов, то есть из индивидов - выходцев из всех слоёв населения, которые жаждут; - он замолчал, подыскивая слова, - жаждут "высоко полетать" - возвыситься над ближним. И эта порода людей у них окажется абсолютно бесконтрольна. Имея неограниченную политическую власть, они не допустят, чтобы кто-то в материальном отношении стоял над ними. Так что, ваша сестра очень правильно поступила, что не пошла в предпринимательство. Эти люди не дадут жизни предприимчивым людям - буржуазии и, попомните мои слова, в ближайшее время задушат всех экономически независимых людей в зародыше. И вот вам доказательство правоты моих слов. - Он поднёс книгу к глазам, перевернул несколько страниц и прочёл: "Все прежние классы, завоевав себе господство, стремились упрочить уже приобретённое ими положение в жизни, подчиняя всё общество условиям, обеспечивающим им способ присвоения. Пролетарии же могут завоевать общественные 164производительные силы, лишь уничтожив свой собственный нынешний способ присвоения, а тем самым и весь существующий до сих пор способ присвоения в целом.

У пролетариев нет ничего своего, что надо было бы им охранять, они должны разрушить всё, что до сих пор охраняло и обеспечивало частную собственность".

"Поясняю. - сказал Чарнота закончив чтение. - То, что создала бы Даша на своём предприятии, всё это у неё обязательно было бы отобрано и передано под контроль Партии, то есть - местным партийным чиновникам-бюрократам. Тут у них чётко прописано: - он потряс книгой над головой и, не открывая её, наизусть продекламировал. - ...коммунисты могут выразить свою теорию одним положением: уничтожение частной собственности. Да что мне вам объяснять. Вы и сами всё хорошо понимаете. За обедом я услышал от вас то, к чему пришёл, читая это", - и он с раздражением бросил красную книжечку на стол.

"Нет, Евстратий Никифорович, - возразил Александр, - так хорошо, так отчётливо я до вас этого не понимал".

На веранду с зажжённым фонарём вошла Даша:

"Опять вы мужчины о чём-то интересном без меня тут беседуете".

"Я потом тебе всё расскажу, - отреагировал на её слова брат. - Ну, договорилась?"

"Да, - ответила Даша, одновременно гася фонарь. - Завтра в девять часов утра наш гость, - и она почти ласково взглянула на Чарноту, - поедет 165 в новой пролётке на Николаевский вокзал".

"Тогда предлагаю всем идти ложиться спать. Я завтра тоже уезжаю, Дашенька", - сказал Александр.

Даша ушла к себе, а Александр проводил Чарноту до лестницы, ведущей в его комнату.

"Спокойной ночи, Евстратий Никифорович, - сказал он перед тем, как расстаться. Чарнота пожелал ему того же, но добавил:

"Будете забирать коней и амуницию из сарая - поосторожней, на засаду не напоритесь".

"А я завтра их забирать не буду, а после завтра уже со стороны Финляндии верхом приеду за конями, а оружие сразу не заберу, перепрячу получше и, как-нибудь в другой раз уж, возьму".

"Мудро!" - похвалил Чарнота.

Мужчины, обменявшись рукопожатием, расстались.

______________

Утром, после завтрака, все собрались на дворе и ждали Арсеньева, который обещал подъехать к девяти. Ожидавших уже охватило волнение (не едет и не едет), когда к калитке подкатила новая, сверкающая свежим лаком и краской извозчичья пролётка, с запряжённой кобылой серой масти в яблоках. На облучке сидел старик с окладистой полуседой бородой, в одежде ямщика, но в нём сразу можно было угадать православного священника.

"Он что - поп?" - шепотом спросил Чарнота у Александра. И тот, также 166 шепотом, ответил: "Бывший".

"Извините, господа, за задержку, - сказал поп, осадив кобылу, - заупрямилась моя кобылка что-то. Никак не получалось её в оглобли завести".

"Ничего, Сергей Михайлович, - примирительно, за всех ответила Даша, - мы никуда не спешим".

"Ну, как же, а на вокзал? Поезд ждать не будет", - удивился старик.

"Поезд, конечно, ждать не будет, но у нас билета ещё нет. Нашему гостю в Москву нужно. Не знаете, когда туда отправляется ближайший поезд?" - спросила Даша.

Старик слез с облучка и, не отпуская вожжей из рук, ответил: "Не знаю. Давно уже в Первопрестольную не ездил".

Даша взяла Чарноту под руку и с ним подошла к старику:

"Вот, знакомьтесь, Сергей Михайлович, это наш гость Евстратий Никифорович. Помогите ему, пожалуйста, добраться до Николаевского вокзала".

"Московского, - поправил ей старик. - Московским теперь этот вокзал называется".

"Ах, да, совсем забыла, а ведь читала об этом в газете", - сказала Даша.

Прощание было не долгим. Мужчины молча пожали друг другу руки, а Даша, протянула руку Чарноте, взглянула ему в глаза и сказала:

"Будете в Питере - милости прошу".

"Спасибо, Дарья...", - Чарнота замялся, ожидая подсказки. Даша 167 поняла чего от неё ждут, но, махнув рукой, сказала: "Можно без отчества".

"Спасибо, Дашенька, за гостеприимство. Обязательно загляну к вам, если судьба приведёт меня опять в эти края".

Поехали. Было тепло, сыро и безветренно, но когда въехали на Поклонную гору, начался мелкий осенний дождь. Возница натянул поглубже на голову свой картуз, а Чарнота поднял кожаный верх пролётки. Ехали молча. Кобылка под гору пошла рысцой и возница её не сдерживал. Вдоль дороги стояли редкие крестьянские дома, но уже ощущалось, что совсем близко большой город. Вот каменный трёхэтажный дом с красивым фасадом, видимо, совсем недавно принадлежавший какому-то богатому купцу. А это уже промышленное строение - из потемневшего красного кирпича длинный барак без окон и дверей.

Дождь как неожиданно начался, так неожиданно и кончился. Первым заговорил Сергей Михайлович:

"А вы раньше-то в Петрограде бывали? - спросил он, повернув лицо к пассажиру. Чарнота пересел к нему на облучок.

"Нет, ни разу не довелось. Я ведь с юга России - из жарких мест. Вот и любуюсь вашей зеленью. У нас уже давно всё солнцем сожжено, а у вас в конце лета, - как у нас весной".

Он замолчал, спохватившись, что болтает лишнее и мысленно себя выругал: "Нужно скорее в роль входить, ведь я землемер из Псковской губернии".

168 "А скажите, Сергей Михайлович, от Московского вокзала до Никольского собора далеко?"

"По прямой вёрст пять будет, а по улицам по-более", - ответил тот и, в свою очередь, спросил: "Что, помолиться хотите? Сегодня пятница. Там вечерняя служба хорошая!"

"Да, помолиться и свечу за упокой поставить", - солгал Чарнота.

"За моряка?" - спросил старик.

"Почему за моряка?" - удивился Чарнота.

"Так это собор-то морской" - пояснил Арсеньев.

"Ну, пусть морской. За сухопутных, думаю, там не возбраняется молиться", - повысил голос Чарнота.

"Конечно, конечно", - примирительно согласился бывший священнослужитель.

Дорога уже превратилась в улицу и шла среди заводских и фабричных построек. Рабочие, к этому часу, уже прошли на свои заводы и фабрики и потому на улице было малолюдно.

"Мне сказали, что вы священнослужитель. Расскажите, что в Евангелии от Павла сказано такого, что некоторые его обвиняют в искажении христианства?" - спросил Чарнота.

Старик оживился: "Я православный священник без прихода, ибо смута как началась, так и закрутилось всё, завертелось. Церковь мою сожгли, антихристы. А насчёт Павла скажу: он заявляет, что всякая власть от бога. Но ведь это не так,- разве нынешняя власть от бога?"

169 "А может это за грехи нам такое наказание от всевышнего" - высказал предположение Чарнота.

"За грехи, говорите, - старик надолго задумался. - Возможно, возможно и за грехи", - наконец сказал он и подстегнул кобылу. Та пошла трусцой.

"А вы Библию изучали?" - спросил через некоторое время он своего пассажира.

"Да так - поверхностно. О Павле узнал от одного толстовца", - ответил Чарнота.

"Граф Лев Николаевич Толстой лютый враг Православной церкви. Не зря его отлучили!" - возмутился старик.

"Ну, так уж и лютый. Он же непротивление проповедует, а вы говорите "лютый". Он даже на удар ударом ответить не мог. Значит, вы по настоящему лютых людей не встречали. От таких жалости, милости, прощения не жди ни при каких обстоятельствах. Толстой, по сравнению с ними, - ангел небесный".

Старику, видимо, нечего было ответить Чарноте и он молчал. Заговорив через некоторое время, он предложил пассажиру, что будет рассказывать - где и около чего они проезжают. Чарнота с благодарностью согласился и старик начал свой рассказ:

"Едем по Каменноостровскому проспекту, Скоро покажу дом, где квартира нашего нового главного человека в городе - Сергея Мироновича Кирова. Ага, - вот он. А вот Петропавловская крепость справа. А это мост через Неву. Сейчас переедем его, 170 повернём направо и поедем по набережной".

Река несла свои свинцовые воды мощным потоком. И Чарнота думал: "Она несёт их всё также, как и при Петре Первом, так и сегодня, как при декабристах, сначала сидевших в казематах Петропавловской крепости, - Чарнота в этот момент вглядывался в архитектуру Петропавловки, сидя на козлах пролётки - а затем там же и умерщвлённых".

Он смотрел на этот широкий мощный водный поток, на это неумолимое вечное течение и ему вдруг стало грустно: "Даже перед какой-то рекой человек, по временнОму отрезку, проживаемому им в этом мире, - ничтожество. - Думал он. - Так чего ж тут суетиться, интриговать, добиваться каких-то своих, в сущности, смехотворных, целей. Река всё также будет нести свои воды, как несла их при твоём прадеде, деде, родителях, при тебе, при твоих детях, внуках, правнуках. Вот убил ты этих двух пацанов, а река безразлична к тому, кто из вас остался в живых на ничтожный, перед её вечностью, отрезок времени".

В воображении Чарноты возникло молодое лицо с остекленевшими глазами.

"Тьфу, ты мать...", - он сплюнул на мостовую и выругался так злобно и ненавистно, что старик натянул вожжи и остановил кобылу.

"Что случилось, Евстратий Никифорович?" - тревожно спросил он.

"Да ничего, ничего, Сергей Михайлович, мысли, мысли. Извините", - мотнув головой, пробормотал Чарнота.

Их обогнал грузовик и водитель, явно с неудовольствием посмотрел в 171 их сторону.

"Мы, кажется, остановились в неудобном месте, Сергей Михайлович, дорогой поехали, поехали", - умоляющим тоном сказал Чарнота.

-----------------

Проезжая мимо Зимнего дворца, Чарнота разглядывал его фасад, пытался заглянуть внутрь через окна, но они были все завешаны плотными занавесками. Только в одном окне стояла одинокая фигура во френче с бородой. Чарнота напряжённо всматривался в фигуру и ему показалось, что он узнал Николая Второго.

"Фу ты, наваждение какое", - встряхнув головой, подумал он.

Выехали на Невский проспект. Он оказался многолюдным. Кто-то спешил по делам, а кто-то просто прогуливался. Кого тут только не было: военные в этой причудливой красноармейской форме, к которой Чарнота никак не мог привыкнуть; щёголи и модницы явно, но безуспешно, пытающиеся копировать дореволюционных кавалеров и дам. А вот шныряющие тут и там дети-подростки в рваных одеждах. "Гримаса революции", - подумал Чарнота. А вот это точно новый чиновник: в рубахе косоворотке, потёртом пиджачке, но с неизменным портфелем, а молоденький какой! Идёт по Невскому и мечтает: как он вскорости проедет тут же на персональном автомобиле. А пока он, с туго набитым бумагами портфелем, спешит куда-то выполнять волю своего начальника.

"Это Казанский собор", - пояснил Арсеньев, увидев, что его пассажир так пристально рассматривает.

172 Величественное здание собора с двумя полукруглыми галереями из колонн и крыш, украшенных барельефами, как крыльями обнимало пространство перед собой и, в то же время, как будто всё сооружение готово было воспарить на этих крыльях над суетным и бренным миром.

Проехав ещё метров двести, возница остановил повозку и, передав вожжи Чарноте, сказал:

"Евстратий Никифорович, вы подождите, я сбегаю за лекарствами и тогда отвезу вас к вокзалу. Саквояж свой, пожалуйста, возьмите лучше на колени".

Чарнота кивнул в знак согласия, а старик, с неожиданной прытью, лавируя между конными повозками, автомобилями, трамваями, которые как раз шли по Невскому навстречу друг другу и встретились именно здесь, устремился на противоположную сторону проспекта.

Подбежал мальчик - разносчик газет и Чарнота купил у него свежую "Ленинградскую Правду", отдав рубль и получив сдачу мелочью, которую он, не пересчитывая, ссыпал в карман.

Почитать газету не удалось, так как вернулся Арсеньев, забрал бразды управления и они поехали. На первом же перекрёстке остановились, так как на его середине стоял регулировщик и управлял движением.

"Кстати, - сказал старик, - вот по этой улице если ехать, то через пару вёрст доедите до Никольской церкви".

Чарнота понимающе кивнул.

"Сейчас я вас довезу до вокзала, а сам поеду работать. Теперь я уже не священник, а извозчик. Вот так жизнь распорядилась", - с грустью в 173голосе сказал Сергей Михайлович или теперь уже - дед Сергей - человек, зарабатывающий на жизнь извозом.

"Ну и хорошо - делом займётесь", - мысленно огрызнулся Чарнота.

Недолюбливал он служителей культа. За свою жизнь частенько приходилось сталкиваться ему с лицемерием и цинизмом отдельных представителей этого сословия.

"Отдельных, но не всех, - продолжал он размышлять в том же направлении. - Да! Не всех!"

Но и сама их главная идея: необходимо быть рабом какого-то триединого существа - бога; никогда ни кем не виденного, вызывала у Чарноты неприятие.

"Ведь, в действительности народ наш был в рабстве у этих представителей бога на земле. Представляли они, представляли бога на земле и допредставлялись - докатились до революции. Теперь вот стонете и воете - "антихрист пришёл!" Антихрист не пришёл, а всегда сидел в вас. - Он подумал и добавил. - И во мне".

"Вот мы все, с сидевшими в нас антихристами, и довели страну до такого состояния, что и не понятно теперь: быть России, иль не быть".

Они подъехали к Московскому вокзалу ровно в час по полудню. Привокзальная площадь отличалась активностью движения. Больше всех видов транспорта у вокзала было извозчичьих пролёток. И Чарнота с удовлетворением отметил это (Ему же предстоит быстро добраться до Никольского собора и вернуться обратно).

174 Прежде чем они расстались, Чарнота спросил: "Сергей Михайлович, а во сколько начинается вечерняя служба в соборах?"

"В шесть часов вечера начинается служба во всех храмах Православной церкви", - как-то даже торжественно ответил на вопрос Арсеньев.

"Ну, давайте прощаться, Сергей Михайлович. Спасибо, что подвезли. Сколько я вам обязан за эту работу?" - спросил Чарнота.

"Ну, что вы, Евстратий Никифорович, ничего вы мне не должны. Счастливого вам пути", - сказал старик и тронул вожжи.

"Не знаю, каким он был попом, но человек он хороший", - подумал Чарнота, глядя вслед удаляющейся пролётке.

У вокзальных касс - столпотворение. Касс было несколько и Чарнота встал в ту очередь, которая показалась ему короче остальных.

Когда подошла его очередь и он, чуть ли ни просунув голову в кассовое окошко, чтобы таким образом отсечь назойливых пассажиров, лезущих к кассиру с вопросами и отвлекающих его от дела, попросил продать ему один билет во втором классе, то этой просьбой вызвал у того некоторое замешательство.

"Какие классы, товарищ, что вы говорите? У меня остались билеты только в общем вагоне, плацкартных и купейных нет. Будете брать?" - спросил тот у Чарноты.

"Буду, буду, - поспешил с ответом Григорий Лукьянович.- А когда отходит поезд?"

175 "Поезд номер четыре отходит в 23 часа 45 минут от третьей платформы. Не опаздывайте", - дал дежурный совет кассир своему клиенту.

Чарнота отметил неожиданную дешевизну билета.

"На те деньги, которые удалось выручить от продажи плаща и сапог Александру, я могу прокатиться от Ленинграда до Москвы раз семь", - подсчитал он.

С трудом выбравшись из толпы, окружающей кассовое окошко, Григорий Лукьянович взглянул на вокзальные часы. До начала службы в церквях осталось ещё немногим более трёх часов. Нужно было где-то перекусить. Не изменяя своим правилам - обедать в ресторанах - Чарнота довольно-таки быстро нашёл вокзальный ресторан, но когда попытался в него войти, на пути встал швейцар:

"Мест нету", - гордо произнёс тот.

Чарнота отступил в растерянности. "Как это, "мест нет" - через стекло же видно - зал полупустой", - возмутился про себя Чарнота. Первым желанием было схватить нахала за грудки и... но Чарнота усилием воли подавил это желание:

"Глупо скандалить в чужой стране", - мелькнула мысль. Есть ещё больше захотелось, когда из дверей ресторана вышла группа военных с женщинами, от которых пахло не духами, а вкусной едой. Обрадовавшись, - места освободились, - Чарнота сделал вторую попытку проникнуть в ресторан.

"Мест нету", - также неуклонно прорычал швейцар, вновь загородив собой проход; а на указание Чарноты, что, мол, места уже есть, так как только что из ресторана вышли люди, тот, ещё больше повысив голос, произнёс всё ту же фразу: "Мест нету!"

176 Пытаясь объяснить непонятное для него явление советской действительности, в раздумье Чарнота вышел на привокзальную площадь. Вереница извозчиков ожидала пассажиров. Чарнота подошёл к первому и сел в коляску и распорядился:

"К Никольскому собору".

Извозчик, вместо того, чтобы ехать, повернулся к пассажиру и вопросительно смотрел на него.

"Тебе чего не ясно? - спросил Чарнота - Я же сказал: к Никольской церкви отвези меня".

" А, - встрепенулся возница, - к церкви. Ну, как же, - поехали".

"Он не знает что такое "собор", но знает что такое "церковь", - усмехнулся про себя Чарнота. - Эх, мужики, мужики".

Примерно через час они были на месте. Расплачиваясь, Чарнота спросил у извозчика:

"А что, любезный, не знаешь ли ты где тут поблизости можно перекусить?"

"А, как же, обязательно знаю. Вот здесь не далеко по той же стороне пройдёте по Садовой и увидите столовую".

"Что я увижу?" - переспросил Чарнота.

"Столовую, хорошую столовую", - повторил мужик.

Действительно, пройдя в указанном направлении, Чарнота увидел широкую трёхстворчатую дверь над которой были укреплены большие буквы, вырезанные из фанеры и окрашенные в красный цвет.

"Столовая", - прочёл Григорий Лукьянович.

177 Для большого зала столовой народа было не много и новый посетитель без труда нашёл свободный столик и сел за него.

"Столовая, - подумал он. - Это как в доме: прихожая, кухня, спальня, столовая".

Просидев минут десять, он так и не дождался официанта.

Работница столовой, ловко лавируя между столов со специальной тележкой, так же ловко собирала с них грязную посуду.

"Посудомойка, видимо", - подумал Чарнота.

Наконец, Григорий Лукьянович понял, что посетители столовой сами себя обслуживают. Они на круглых деревянных подносах несли к столикам еду, полученную где-то на другом конце зала, садились, ели и уходили.

Захватив с собой саквояж, Григорий Лукьянович направился в сторону, откуда люди шли с подносами. Длинный прилавок и стоящие за ним в белых передниках женщины, быстро раскладывали в тарелки те виды блюд, которые называл клиент, а тот, получив желаемое и установив тарелку с ним на поднос, двигался дальше - за следующим блюдом своего обеда. Этот конвейер понравился Чарноте. Он выбрал суп-харчо, котлеты с картошкой на гарнир, винегрет, компот и два кусочка хлеба. Всё это стоило ему смехотворную сумму. И он удивился тому, как дешево в советском Ленинграде можно поесть.

Как только он закончил с обедом, к его столику посудомойка с грохотом подкатила свою тележку и в мгновение ока стол был очищен от грязной посуды, а стакан с недопитым компотом оказался в нижнем 178отделении телеги. Тряпка залетала по столу, сметая крошки с него прямо на колени Чарноты.

"Ты что же, лахудра, делаешь? - возмутился уже отобедавший посетитель. - Всего меня объедками осыпала".

"Работаю я, не мешайте, гражданин, а то милицию вызову".

Последняя угроза подействовала на Григория Лукьяновича успокаивающе. В саквояже лежал разобранный револьвер и встречаться ему, при таких обстоятельствах, с представителем власти было не с руки.

Чарнота подхватил саквояж и направился к выходу. В дверях он остановился, обернулся и отыскал взглядом посудомойку. Та с таким же напором "работала": вот от неё шарахнулись два молодых человека, вот мужчина успел ухватить своё недоеденное второе блюдо, которое иначе бы улетело в отходы.

"Ни один хозяин не стал бы держать у себя работника, который вот так "работает"", - подумал Чарнота и вышел на улицу.

К концу дня разъяснилось, стало тепло и безветренно. Лучи заходящего солнца играли на каплях воды, ещё не высохших на листьях деревьев в сквере у Никольского собора.

Туда и пришёл Чарнота, чтобы скоротать время, оставшееся до начала вечерней службы. Он нашёл скамейку, видимо, сохранившуюся ещё с царских времён. Это была короткая, - на двух человек скамья: толстые крашенные доски, укрепленные на массивном чугунном основании, образовывали сидение; спинка же скамейки из таких же досок, 179 установленных на ажурную основу из чугуна с кованными элементами орнамента - розочками, вензелями, лавровыми венкам и просто затейливыми изгибами металлических прутьев, украшали её.

"Царская скамья", - подумал Чарнота, усаживаясь на неё. Он открыл саквояж и достал из него Люськин платочек. Поднеся его к губам, он уже с трудом уловил запах её духов.

"Выветрились, - решил он. - Ну, ничего скоро встретимся и буду тебя осязать и обонять непосредственно".

Чарнота вздохнул и бережно уложил платочек обратно. Нащупав на дне саквояжа пакет, предназначенный для передачи, он, не вынимая его, ощупью убедился в сохранности сургучной печати.

Следующее, что он достал из саквояжа, была книжечка в красной обложке. Он раскрыл её на закладке и прочёл:

"Нас, коммунистов, упрекали в том, что мы хотим уничтожить собственность, лично приобретённую, добытую своим трудом, собственность, образующую основу всякой личной свободы, деятельности и самостоятельности.

Заработанная, благоприобретённая, добытая своим трудом собственность! Говорите ли вы о мелкобуржуазной, мелкокрестьянской собственности, которая предшествовала собственности буржуазной? Нам нечего её уничтожать, развитие промышленности её уничтожило и уничтожает изо дня в день.

Или, быть может, вы говорите о современной буржуазной частной собственности?

Но разве наёмный труд, труд пролетария, создаёт ему собственность? Никоим образом. Он создаёт капитал, т.е. собственность, эксплуатирующую наёмный труд, собственность, которая может увеличиваться лишь при условии, что она порождает новый наёмный труд, чтобы снова его эксплуатировать. Собственность в её современном виде движется в противоположности между капиталом и наёмным трудом. Рассмотрим же обе стороны этой противоположности.

180Быть капиталистом - значит занимать в производстве не только чисто личное, но и общественное положение. Капитал - это коллективный продукт и может быть приведён в движение лишь совместной деятельностью многих членов общества, а в конечном счёте - только совместной деятельностью всех членов общества.

Итак, капитал - не личная, а общественная сила.

Следовательно, если капитал будет превращён в коллективную, всем членам общества принадлежащую собственность, то это не будет превращением личной собственности в общественную. Изменится лишь общественный характер собственности. Она потеряет свой классовый характер".

 

"Ну, хорошо, давайте представим себе, что в России, - начал он заочную дискуссию с авторами Манифеста Коммунистической партии, - что в России, в результате развития капитализма, капитал перешёл в немногие руки. Кучка капиталистов держит в своих руках всё богатство целой страны; эксплуатируя остальных своих соотечественников, они продолжают богатеть, а все остальные - нищать. Противоречие общественной формы производства и частной формы присвоения - налицо. Отобрать у них этот капитал и передать его всем - будет справедливо. Отобрали! Но заводы и фабрики должны работать, сельское хозяйство - также, иначе передохнем все. Кто же будет управлять производством и сельским хозяйством? Общество? Общество - это все, а все управлять не могут. Управленцев нужно будет выделять из всей массы. Вновь привилегированный класс образовывается! Он, конечно, другой. Ему не принадлежит то, чем он управляет. Если так, то тогда он и работать будет так, как та лахудра из столовой.

181 Если ты будешь произведённую тобой продукцию не на рынок везти, где, если он плохой-некачественный, то его и не купят, а будешь сдавать в общественные закрома, то ты такого можешь наворотить-наделать, что от твоей работы станет тошно всему твоему окружению; как от работы той столовской стервы. Произвёл, продал, если купили, то, значит, дело сделал, прибыль получил и вновь произвёл. А сотворил такое, что и не нужно никому - вон с рынка. Твоё место займёт более умелый. Это справедливо. А такой расклад даёт только принцип частной собственности на средства производства. Вот и получается, что обобществление извратит производство".

Чарнота, возбуждённый размышлениями, встал и заходил по площадке засыпанной битым кирпичом, на которой и стояла эта царская скамейка.

"Нельзя отрывать производителя от потребителя. А если обобществить капитал, то этот отрыв произойдёт неизбежно". - сделал окончательный вывод Григорий Лукъянович.

"С этим ясно!" - сказал он сам себе, сел на скамью и перевернул страницу. Однако, читать дальше ему не пришлось. Он обратил внимание на явное оживление у входа в церковь. Взглянув на свои карманные часы, Чарнота удивился тому, - как быстро пролетело время - скоро начало вечерней службы.

С самого детства он не любил ходить в церковь. Его родители - люди прогрессивных взглядов, старались не принуждать его к этому. Но бывали дни, когда походы в церковь с родителями были обязательны. Всякий раз, как он входил в храм, его охватывало чувство угнетения. Его угнетал вид 182 икон с затемнёнными ликами; до того затемнёнными, что иногда приходилось пристально всматриваться в икону - в это тёмное пятно, ограниченное рамкой, чтобы разглядеть там изображение. Его угнетал запах ладана, обязательно стоявший в любой церкви, угнетал потому, что неизменно будил в его воображении картины покойников, лежащих в гробах. Его угнетала бессмысленность слов, произносимых батюшкой во время службы. И как он ни старался понять то, что поп говорит, стоя спиной к своей пастве и лицом к иконостасу, понять его было невозможно, кроме отдельных слов.

Вот и сейчас, контраст внешнего вида храма (бело-голубой фасад с золотыми куполами в лучах заходящего солнца) и внутреннего его состояния угнетающей торжественности, в очередной раз неприятно поразил Чарноту.

"Пожалуй, в отношении к церкви я буду солидарен с коммунистами. Нет, конечно, я не воинствующий атеист, как они, но мне неприятно находиться среди религиозно верующих людей и неприятно ходить в их храмы" - подумал Чарнота, подойдя ближе к иконостасу и вынимая из саквояжа пакет, предназначенный для передачи.

Вышел батюшка и служба началась.

Чарнота, расположив пакет на левой руке так, чтобы была видна сургучная печать, саквояж поставил на пол между ног, чтобы правая рука была свободна для крещения.

183 "Много милостивый Боже,

Услыши нас, молящихся...", - произнёс нараспев поп и Чарнота удивился тому, что слова молитвы в этот раз ему были понятны.

"Прости, господи, твоего заблудшего апостола Павла, ибо извратил он твоё учение не ведая, что творит", - эти слова, произнесённые шепотом, прозвучали прямо над ухом у Григория Лукьяновича.

Чарнота повернул голову и встретился глазами с человеком его возраста, но только заметно полысевшим.

"Воистину исказил. И теперь мы - рабы божьи блуждаем в потёмках", - ответил Чарнота заученный пароль.

Человек кивнул головой, приглашая Чарноту к выходу и они стали вместе выбираться из толпы, окружавшей место службы.

"Вот, пожалуйста, - сказал Чарнота, протягивая незнакомцу пакет. Теперь он мог лучше рассмотреть этого человека. Перед ним стоял рабочий, который как будто только что вышел из ворот завода и направлялся домой после тяжёлой трудовой смены: уставшее, потемневшее лицо, согбенная спина и руки - тяжёлые, большие со вздувшимися на тыльных сторонах ладоней венами. Старый пиджак с заплаткой на локте, которую Чарнота увидел, когда рабочий одевал картуз. Под пиджаком рубаха-косоворотка синего цвета. Линялые штаны и стоптанные полуботинки.

"Вы не совсем точно ответили на пароль", - строго сказал рабочий. - 184 Вы сказали "блуждаем в потёмках" а следовало бы - наоборот: "В потёмках блуждаем"".

"Да и вы тоже ошиблись: следовало бы сказать не "извратил", а "исказил он твоё учение"", - не остался в долгу Чарнота.

"Ладно, дело сделано. Спасибо и до свидания. Мне ещё этот пакет доставить нужно на край города", - уже менее строго сказал рабочий.

"Скажите, пожалуйста, - спросил Чарнота, - а как мне лучше отсюда добраться до Московского вокзала?"

"Садитесь на любой трамвай в ту сторону, - и рабочий махнул рукой, указывая направление, - и езжайте до Невского проспекта. Там выходите и пересаживайтесь на другой - в сторону Московского, спросите. Впрочем, погода хорошая, до вокзала можно и пешком пройтись".

На этом они и расстались.

Чарнота довольный, что задание Ганопольского он выполнил успешно, подхватив свой саквояж, отправился искать трамвайную остановку. Перейдя на противоположную сторону улицы Садовой, он, по скоплению людей, быстро определил её местонахождение. Подошёл трамвай, но сесть на него Григорию Лукьяновичу не удалось. Спокойно стоявшие на остановке в ожидании люди, как только трамвай стал притормаживать, ринулись к нему как солдаты на штурм крепости. И началось сражение! Чарнота усмехнулся, наблюдая за этой глупой толкотнёй. Желавшие выйти из трамвая и тем освободить места желавшим ехать, не могли этого сделать, так как путь к выходу перекрыла им толпа жаждущих. Несколько 185 молодых и сильных людей всё-таки сумели прорвать блокаду и теперь стояли в стороне, осматривая свою одежду и, видимо, подсчитывая оторванные пуговицы. Наконец трамвай как-то неуверенно отошёл от остановки и Чарнота увидел, что отчаянно пробивавшаяся к выходу женщина в голубом платке смирилась с тем, что выйти на своей остановке в этот раз ей не удастся. Однако, трамвай, проехав метров двести, вновь остановился и Чарнота увидел, что "голубой платок" вместе с женщиной всё-таки отделился от вагона и вот они уже на тротуаре, и движутся в его сторону.

Подошёл следующий трамвай. История повторилась почти полностью, разве что с другими действующими лицами. Когда же подошёл третий трамвай Григорий Лукьянович окончательно понял, что сегодня прокатиться на ленинградском трамвае у него не получится. Имея в одной руке саквояж, бой за место в данном транспортном средстве он обязательно проиграет, да ещё и с потерями: оторвут чего-нибудь от одежды,- "уж точно". Решение было принято: он переложил саквояж в другую руку и зашагал по тротуару вдоль трамвайных путей в сторону Невского проспекта.

На Сенной площади к нему пристали цыгане. И он едва отвязался от трёх молодых в ярких цветастых юбках и одной пожилой, седой цыганки с курительной трубкой во рту. Им очень хотелось за деньги предсказать мужчине судьбу, а он отнекивался и отмахивался от них сначала добродушно, почти ласково, а в конце - так на них гаркнул, что молодые цыганки прыснули в разные стороны, а старуха рассмеялась.

186 "Вот уж племя независимое, ассимиляции не поддающееся. По всей видимости и коммунистам не удастся разрешить эту задачу, - размышлял Чарнота, продолжая свой путь в сторону Невского проспекта. - Ассимиляция, - хмыкнул он. - Что мы могли им предложить: абсолютизм с его взяточниками и держимордами; с нищим крестьянством и оборзевшим дворянством, с жадными купцами и чванливыми господами из разных сословий. Ну вот, теперь так называемые коммунисты-большевики захватили в свои руки управление нашей "птицей-тройкой". Куда они нас загонят? Сам бог, наверное, не ответит. И молодцы цыгане - живут себе и живут под властью своих баронов. Те хоть людей своих берегут. А наш Николашка..." - И Чарнота вспомнил рассказ одного офицера какую гадость сказанул царь, когда ему, как главнокомандующему, доложили, что наступление не подготовлено и потому будут большие потери. А царь всея Руси заявил на это: "Ничего, бабы ещё нарожают". - "Ну что тут можно добавить! Не отец, не батюшка это был для русских, а отчим - злой и своенравный. Кокнули "батюшку" - туда ему и дорога - заслужил", - Чарнота зло сплюнул на булыжную мостовую.

Ему потребовался ровно час, чтобы пешком преодолеть расстояние от Никольской церкви до Невского проспекта. Он заметил время, стоя на трамвайной остановке; и вот теперь, находясь уже на углу Невского и Садовой, вновь достал часы и определил: ровно один час пешего хода получился.

Вечерело, трамваи по Невскому проспекту ходили уже свободными. 187 Чарнота вошёл в вагон, уточнил у кондуктора доедет ли он до Московского вокзала, заплатил и сел на скамью, протянувшуюся вдоль всего вагона - от кабины вагоновожатого до заднего тамбура. Ехать пришлось не долго. Уже через две остановки молоденькая кондуктор объявила Чарноте, что на следующей ему выходить. Григорий Лукьянович вышел на привокзальную площадь, пересёк проезжую часть, но перед входом в вокзал оглянулся: трамвая уже не было, а в центре площади стоял монумент-памятник какому-то из царей. Из далека Чарнота никак не мог узнать его. Григорий Лукьянович стоял у входа в вокзал и смотрел на памятник соображая - как лучше было бы подойти к нему, рассмотреть поближе и при этом не угодить под коляску извозчика, колесо автомобиля или даже трамвая.

"Что, товарищ, рассматриваете памятник животному, сидящему на животном?"

Григорий Лукьянович повернулся на звук голоса и увидел лицо молодого, улыбающегося человека. Тот был весь в чёрной кожаной одежде с револьвером в кобуре на коричневом, тоже кожаном, ремне.

Чарнота переспросил: "Что вы сказали?"

"Я спрашиваю: вы рассматриваете памятник животному на животном?" - ещё шире и приветливее заулыбался молодой человек.

"Простите, я не местный и не совсем понимаю, что вы у меня спрашиваете", - извиняющимся тоном сказал Чарнота.

"Дело вот в чём. До революции все передовые люди России, которые 188 видели этот памятник после его открытия в 1909 году, так и прозвали его: "животное - на животном". А ещё интересней - новая надпись на нём, которую сочинил Демьян Бедный. Подойдите ближе посмотрите, почитайте", - предложил человек в кожанке.

"Да вот я и хочу, только уж больно здесь движение активное - того и гляди задавят", - пожаловался Чарнота.

"О, это не беда. Я вам сейчас помогу. Пойдёмте", - сказал человек и, перейдя тротуар, смело шагнул на проезжую часть дороги.

"Не отставайте", - сказал он Чарноте и, двигаясь дальше, повелительно поднял вверх левую руку. Сначала извозчичья пролётка, а затем и автомобиль остановились, пропуская его и спешащего за ним Чарноту.

Они благополучно миновали половину площади и Чарнота, подойдя к постаменту, увидел, что это памятник Александру III, сидящему на коне-тяжеловозе. Обойдя памятник, Чарнота прочёл следующую надпись:

"Пугало.

Мой сын и мой отец при жизни казнены,

А я пожал удел посмертного бесславья.

Торчу здесь пугалом чугунным для страны,

Навеки сбросившей ярмо самодержавья".

И ниже:

"Предпоследний самодержец всероссийский Александр III".

Прочитав всё это, Чарнота рассмеялся: "Это надо же, какой молодец, лихо закрутил стихотворную строку".

189 Такой комментарий очень понравился человеку в коже. На прощание? крепко пожав Чарноте руку, он сказал:

"Всё, кончилась их власть. Теперь она наша. Теперь построим социализм и заживём".

"Да, да, - подыграл Григорий Лукъянович незнакомцу, - обязательно построим, но только почему же социализм, а не коммунизм?"

"О, да вы, я вижу, не знаете трудов Ленина. Он так прямо и пишет: сначала социализм, а уж затем коммунизм строим".

Чарнота задумался, а незнакомец, перейдя площадь, скрылся за углом здания вокзала.

___________

Вокзал продолжал жить своей круглосуточно-суетливой жизнью. До отправления поезда оставалось ещё достаточно времени и потому Григорий Лукьянович решил сделать ещё одну попытку похода в привокзальный ресторан.

На этот раз швейцара у входа не оказалось и Чарнота беспрепятственно прошёл в зал ресторана. Усевшись за облюбованный им столик, он стал ждать. Наблюдая, скоро понял, что в довольно-таки просторном зале работает только два официанта. Они сновали около столиков и ни один из них не обращал никакого внимания на ожидающего клиента. Наконец, терпение Чарноты закончилось и он сам попытался обратить на себя внимание официантов: поднимал руку, когда видел, что официант направляется в его сторону; голосом пытался обратить их 190 внимание на себя -- всё тщетно. Последнее, на что решился Григорий Лукьянович, так это, улучив момент, когда официант окажется достаточно близко, чтобы услышать его - громогласно заявил: "Пригласите метрдотеля, пожалуйста!" Через некоторое время к его столику подошёл важного вида господин и вкрадчивым голосом, наклонившись к Григорию Лукьяновичу так близко, что тот ощутил запах винного перегара, исходившего от господина, сказал: "Этот столик не обслуживается".

Чарнота возмутился: "Да не столик нужно обслуживать, а человека. Я ваш клиент, а не столик, я тут уже битый час сижу и никто из ваших даже пол словом не намекнул, что я сижу зря. Как же так можно работать!?"

Метрдотель, не реагируя на вопрос клиента, важно предложил ему проследовать к тому столику, который тот ему укажет. Чарноте ничего не оставалось, как только согласиться на предложение. Они вдвоём перешли на другой конец зала и ресторанный начальник, глядя на Чарноту осоловевшими, красными глазами величественным жестом указал ему на его новое место.

И после этого ни один официант не торопился подходить к Григорию Лукьяновичу. Минут через 15, когда Чарнота отчаявшись, уже собирался покинуть зал, к нему всё-таки подошёл один из тех - двоих, что работали в зале.

"Слушаю вас", - сказал он, встав напротив Чарноты, но смотря куда-то в сторону и всем своим видом демонстрируя свою абсолютную незаинтересованность в клиенте.

"Это я вас слушаю. Что вы можете мне предложить? - спросил 191 Чарнота и добавил - Вы бы хоть меню мне дали".

Официант молча удалился, но скоро вернулся с папкой в руках. Положив её перед Чарнотой, он снова исчез. Раскрыв папку, Чарнота обнаружил листок с меню, написанный от руки. Разбирать почерк писавшего было сложно, но Григорию Лукьяновичу всё же удалось расшифровать каракули по седьмому пункту: там значилась яичница, а из напитков он сумел прочесть слово "чай". Официант вновь долго не приходил, а когда появился, то Чарнота, сделав заказ, протянул ему червонец и сказал:

"Мне ещё ночь в поезде ехать. Я бы хотел с собой взять что-нибудь. Ну, например, бутерброды с хорошей колбасой и пива. У вас есть пиво?"

Десять рублей Чарноты мгновенно исчезли в кармане передника официанта, а он сам тут же и круто изменил своё отношение к работе. В его голосе зазвучали услужливые нотки. Он по-человечески воспринял просьбу Чарноты и сказал, что бутылочного пива у них нет, но есть хорошее разливное и он что-нибудь придумает. Яичница была тут же принесена, а как только Чарнота закончил её есть - на стол был поставлен большой на блюдце бокал крепкого ароматного чая.

"Так вот как с ними нужно общаться: сначала необходимо им продемонстрировать возможность и желание им платить сверх того, что будет заказано по прейскуранту", - сделал вывод Григорий Лукьянович.

Не успел Чарнота выпить чай, как официант принёс большой кулёк, сделанный из газеты и, положив его на стол, улыбаясь, сказал:

"Здесь всё, 192 что вы просили и ещё кое-что".

"Спасибо", - поблагодарил Чарнота, укладывая кулёк в саквояж. Затем он расплатился и вышел из ресторана. До отправления поезда "Ленинград-Москва" оставалось тридцать минут. Чарнота подошёл к платформе номер 3 и увидел, что поезд уже подан на посадку. Нужно было определиться к какому вагону идти. Григорий Лукьянович достал билет. На нём было проставлено: вагон 7, место... А вот против слова "место", отпечатанного типографским способом, номера не было; напротив слова "вагон" чётко стояла написанная чернилами от руки цифра 7, а вот место никак не обозначено.

"Чёрт побери! - возмутился Чарнота. - Кассир, гад, место не проставил".

Подойдя к нужному вагону, Чарнота увидел столпотворение, ну точно такое же, как и у трамвая, на который он пытался сесть у Никольского собора.

"Советским людям очень нравится борьба за места", - ухмыльнулся Чарнота и решил переждать, пока все рассядутся на свои, чётко обозначенные в билете, места.

"Это же не трамвай, пусть все залезут, рассядутся. Вот тогда я спокойно и войду в свой вагон", - заключил он свои размышления.

Ещё минут пятнадцать шла борьба у входа: вот мужик с мешком, взвалив его на плечо, как бык упорно лез вперёд, его отталкивали, а он упрямо продолжал внедряться в толпу левым плечом раздвигая её, а правой рукой удерживая мешок на плече; вот баба с корзиной выставив её вперёд и надеясь на её прочность, этим тараном пыталась раздвинуть плотную людскую массу.

Толпа перед вагоном медленно таяла. Проводник в форменной фуражке и потёртом, засаленном, неопределённого цвета тёмном 193 пиджаке, беззлобно покрикивал на пассажиров. Наконец, толпа рассосалась и Чарнота с билетом подошёл к проводнику.

"Кассир, видимо, забыл поставить номер моего места", - сказал он проводнику. Тот взял билет в руку, рассмотрел его с помощью фонаря и заявил:

"Ничего не забыл. Это общий вагон. Занимайте любое свободное место".

"Как любое? - удивился Чарнота. - Это же какой бардак сейчас в вагоне творится из-за того, что никто своего места не знает!"

"Полегче, гражданин, - обиделся проводник, - вы, конечно, хотели сказать "кавардак", а не "бардак"".

"Ишь ты, какой грамотный попался, - подумал Чарнота, а вслух согласился: - Да, да безусловно, я хотел сказать кавардак".

"Не я эти порядки устанавливаю, - смягчился проводник, - входите и устраивайтесь".

В вагоне уже стоял запах пота, портянок и водочного перегара. Эти запахи, видимо, стойко впитались во внутреннюю отделку вагона: в сидения, полки, столики. Чарнота шёл по проходу и не видел ни одного свободного места. Даже на верхних, предназначенных для багажа полках, уже лежали люди. Только в самом конце вагона, у входа в туалетный тамбур, он нашёл свободное место. Разместившись на нём, поставив саквояж на колени, Григорий Лукьянович огляделся. Сквозь полумрак ему всё-таки удалось разглядеть своих попутчиков. Их было семь человек.

Поезд тронулся. В вагоне прибавилось света. То озверение, которое охватило людей, когда они штурмовали вагон и захватывали места, прошло. Они стали отзывчивы друг к другу, предупредительны. Бывший военный моряк (судя по одежде) с каким-то радостным рвением откликнулся на 194 просьбу старушки - одной из попутчиц Чарноты - которая попросила его: "Забросить её тяжёлый чемодан на верхнюю полку".

По какому-то неведомому закону последнее купе вагона (то, у которого за стенкой туалет) обычно оказывалось менее занятым, чем остальные. Вот и на этот раз верхние полки в нём оказались свободными и, естественно, были заняты вещами пассажиров, то есть тем, для чего и были предназначены.

Сельский интеллигент, выдающий свою принадлежность к этому слою населения своей одеждой (потёртый, видавший виды и не раз стиранный и глаженный костюм, старая, но чистая рубашка и неизменный галстук), завёл беседу с крестьянином. Девушка, очень напомнившая Чарноте Аграфену - домработницу у Даши, старательно отряхнув от пыли и мусора фуражку моряка, которая свалилась у него с головы, когда тот грузил наверх вещи старушки; отряхнула и с улыбкой подала её хозяину.

"А я в чеку не хочу...", - расслышал Чарнота отрывок из беседы интеллигента с крестьянином.

"Они же приходили и гребли всё подряд и семенной картофель забрали, - продолжал говорить крестьянин. - А наш Ванька - председатель сельсовета, вот сволочь, говорит мне, что если я всё не отдам, то он мне крышу распустит".

Чарнота не понимал многого из их разговора. Вот и этих слов - "распустить крышу" он не понял. Он понял главное: люди беседовали как раз о том, в чём разбираться он сюда - в Россию - и приехал.

195 За окном совсем стемнело. Проводник прошёл по вагону и у каждого пассажира проверил билет. Чарноту он не забыл и, отдавая ему ещё раз проверенный билет, спросил:

"Ну, что, устроились?"

"Да, как видите, - ответил Григорий Лукьянович, укладывая билет в портмоне. - А всё-таки, вы бы обратились к своему начальству с предложением, чтобы и в общем вагоне каждому пассажиру в билете ставили номер его места. Ведь в вагоне это предусмотрено", - и он указал на алюминиевые жетоны с номерами, укреплённые над головами пассажиров. На это предложение интеллигент отреагировал почти восторженно:

"Ах, как верно вы говорите. Ведь какой повод для ссор и чуть ли ни драк между людьми, когда им буквально предлагают отвоёвывать себе места!"

"Обязательно последую вашему совету", - ответил проводник, вложив в тональность ответа весь сарказм, который он был способен продемонстрировать с помощью артистизма. Моряк хмыкнул, а проводник ехидно улыбнулся и всем стало ясно, что предложение Чарноты прозвучало не по адресу - этот человек инициативу проявлять не станет.

Поезд продолжал свой ход, колёса мерно постукивали. Кто-то из соседей Чарноты полез за припасённой снедью. Запахло чесноком и свежими огурцами. Интеллигент вышел в тамбур, а Чарнота хотел уже доставать из саквояжа тот кулёк, который принёс ему официант, когда на место интеллигента плюхнулся развязного вида молодой субъект. Бабушка 196 сказала субъекту, что место занято, а тот весело ей ответил:

"Если бы было занято, бабуля, я бы не смог на него сесть", - ответил и радостно засмеялся собственному оригинальному ответу. Вернулся интеллигент и молча растерянно уставился на наглого молодца.

"Я ему говорила, что занято", - извиняющимся тоном сказала бабушка.

В купе воцарилась тишина. Чарнота её прервал:

"Тебе же было сказано - занято!" - сказал он, угрожающе повысив голос на последнем слове. Но молодой человек оказался не робкого десятка и тоже, повысив голос и вставая, ответил:

"А я говорю, что свободно, - и после паузы, переходя на крик, - для меня свободно, папаша!"

Чарнота отложил саквояж и привстал с места со словами:

"Если ты признаёшь меня своим папашей, то я тебя, сынок, сейчас и высеку". Эти слова уже были произнесены угрожающе вкрадчиво и полушепотом. За ними последовали действия: он протянул левую руку к наглецу, а тот схватил её за запястье, что и нужно было Чарноте. Следующие действия были проделаны молниеносно. Ухватив правой кистью руку молодого, лежащую у него на запястье, Чарнота тем самым как бы закрепил её у себя на руке. Левой же рукой он себя взял за правое запястье и всю эту конструкцию, вместе с рукой противника, повернув по часовой стрелке градусов на тридцать, резко дёрнул вниз. Молодец вскрикнул и всем было видно: как побледнело его лицо. Чарнота отпустил его руку, а правой рукой, схватив за шиворот, вытолкнул из купе молодца на проход. Тот, 197 удерживая свою правую руку левой, как ребёнка, согнувшись от боли, поспешил ретироваться.

------------------------

Этому приёму из японской борьбы джиу-джитсу обучил Чарноту отец. В гимназии, где учился Чарнота-младший, его невзлюбил один старшеклассник и везде, где бы они ни встречались: на лестнице, в коридорах гимназии, на улице - везде Чарноту-младшего тот третировал и старался обидеть: то ущипнёт больно, то подножку поставит, то за волосы дёрнет. Рассказав об этом отцу, Гриша получил мужской ответ:

"Не отстанет он от тебя до тех пор, пока ни взгреешь его хорошенько"

"Как это?" - попросил уточнить сын.

"А вот как: схвати меня за руку".

Сын выполнил просьбу отца и тут же скорчился от боли в запястье.

"Ничего, ничего дыши, дыши, - успокаивал отец, едва сдерживающего слёзы, сына, - боль сейчас пройдёт".

И, действительно, боль прошла, а Гриша попросил отца научить его "взгреванию". Отец оказался хорошим учителем и скоро попался на этот приём сыну да так, что не удержался от крика - боль пронзила всё тело и все решили, что это разрыв связок; но обошлось растяжением. Походив с неделю с рукой на перевязи, отец сказал сыну:

"Ну вот, теперь то же самое сделай тому, кто тебя обижает". Сын последовал совету отца и задиристый старшеклассник навсегда отстал от него.

----------------

198 Интеллигент занял своё место и с благодарностью протянул Чарноте руку: "Агафонов Клим Владимирович, - представился он. - Спасибо вам".

"Не стоит, - ответив на рукопожатие, сказал Чарнота и сам представился, назвав своё новое имя. Знакомство состоялось.

После инцидента все соседи Чарноты по купе старались продемонстрировать ему свои уважение и признательность. Только отставной моряк его явно невзлюбил. Это было видно по тому, как неохотно тот уступил Чарноте место у окна за столом, когда Агафонов предложил своему новому знакомому поужинать с ним. Бабушка просто радостно откликнулась на просьбу Агафонова и поменялась с ним местами для того, чтобы ему стало сподручней выкладывать на столик свои припасы. Более того, она от себя два куриных яйца положила им на стол со словами: "Кушайте сынки"; а вот моряк уступил место неохотно.

Доставая свой газетный кулёк с едой, Чарнота мучительно пытался вспомнить, где он мог встречать эту фамилию - Агафонов; "...а ведь точно - она ему уже когда-то встречалась".

Агафонов выложил на столик огурцы, помидоры, сало, хлеб, а Чарнота развернул и выложил бутерброды с колбасой, запах которой вмиг распространился по всему купе.

"О, да у вас деликатесы, - восхищённо воскликнул Агафонов. - Колбасу я уже и забыл, когда последний раз едал".

"Угощайтесь, угощайтесь", - с искренней радостью в голосе, произнёс Чарнота и когда тот взял один бутерброд, сгрёб остальные в охапку и стал 199 угощать всех рядом сидящих. Никто не отказался от угощения, кроме моряка. Тот сухо поблагодарил и отказался. Чарнота выложил оставшиеся бутерброды на стол и достал две бутылки из под вина, в которые официант умудрился налить пива. Ни стакана, ни кружки у Чарноты не было, поэтому он из одной бутылки налил пива Агафонову, в его алюминиевую кружку, а сам из другой бутылки стал пить прямо из горлышка.

"За знакомство!" - произнёс тост Агафонов, приподнимая свою кружку над столом. Чарнота ответил тем же жестом, приподняв бутылку. Выпили. Пиво оказалось вкусными и достаточно хмельным. Разгоревшийся аппетит был удовлетворён сполна: и бутерброды, и хлеб, и сало, и яйца очень скоро были съедены без остатка. Допивая пиво из своей бутылки и закусывая его огурцом, Чарнота вспомнил, где он встречал эту фамилию - Агафонов; на томах собрания сочинений Добролюбова, которое он оставил в рундуке на судне; именно там на первых листах каждого тома стояла круглая печать: "Врачъ. Агафоновъ Петръ Владимiровичъ".

Теперь Григорий Лукьянович соображал: как бы спросить Клима Владимировича об этом так, чтобы не раскрыть секрета, что он едет в Россию из Парижа.

"Землемер Тёмкин Евстратий Никифорович в Париже у антиквара купил сборник сочинений Добролюбова. Это выглядело бы очень даже странно", - размышлял Чарнота.

200 Тем временем интеллигент, разгорячённый пивом, безудержно откровенничал со своим новым знакомым.

"А я толстовец. Вообще-то я бывший земский врач, но теперь я и швец, и жнец, и на дуде игрец. Живу в толстовской коммуне под Москвой. Вот ездил в Питер. Тут на одном заводе отличные конные косилки наладились делать. Ездил покупать. Купил, три, оформил отправку. Теперь вот возвращаюсь домой".

"А скажите, Клим Владимирович, у вас там в коммуне есть литература чтоб, прочитав её, можно было бы сказать: я знаю учение Льва Николаевича Толстого?" - спросил Чарнота.

"Кое-что, конечно, есть, но не всё. Его же запрещали. Вот и новой власти он не подходит - зажимают они его основные произведения нещадно. "Войну и мир", "Воскресение", "Анну Каренину" - пожалуйста, а остальное, ну, вот, например, "Церковь и государство", "Патриотизм и мир" или "Не убий никого" и ещё много чего зажимают - не печатают", - Агафонов глубоко вздохнул и замолчал.

За окном вагона царила кромешная тьма, - будто поезд шёл совсем не по земле, а в каком-то ином мире - "тёмном царстве, триедином государстве" - вспомнил Чарнота присказку. Пассажиры, примостившись кто как сумел, дремали: девочка, похожая на Аграфену, уронила голову на грудь. Её беретик свалился с головки и лежал на коленях. Маленькая голова с жиденькими волосиками, заплетёнными в две косички; они крысиными хвостиками свисали вниз и покачивались вместе с головой в 201 такт отстукивающим свой ритм колёсам вагона. Моряк, надвинув фуражку на глаза и упёршись затылком в стенку вагона, как будто сумел закрепить свою голову намертво с туловищем и потому только плечи и руки, вздрагивающие вместе с вагоном в момент перескакивания его колёс через рельсовые стыки, указывали на то, что и он едет в поезде, а не сидит где-нибудь у дома на завалинке. Только бабушка не спала, а перебирала что-то в своей корзинке, поставив её на колени и засунув туда обе руки. Вдруг она подняла голову и голосом того - молодого человека в кожанке, который помог Чарноте подойти к памятнику Александру III, сказала:

"И всё-таки мы будем строить социализм!"

Чарнота вздрогнул от неожиданности но, справившись с оторопью от удивления, полез в свой саквояж и достал оттуда красную книжечку.

"Вот, что пишет ваш учитель Карл Маркс" - с этими словами он открыл книгу и стал читать выдержки из Манифеста коммунистической партии:

"Так возник феодальный социализм... Подобно тому как поп всегда шёл рука об руку с феодалом, поповский социализм идёт рука об руку с феодальным";

"Христианский социализм - это лишь святая вода";

"Так возник мелкобуржуазный социализм";

"Немецкий, или "истинный" социализм... Он провозгласил немецкую нацию образцовой нацией, а немецкого мещанина - образцом человека!"

"Консервативный или буржуазный социализм";

202 Критически-утопический социализм...".

"Во! Сколько социализмов Маркс перечисляет. Вы-то какой социализм предполагаете строить?" - с ехидцей в голосе задал вопрос Чарнота бабуле. Та, даже не задумываясь, голосом молодого чекиста, ответила:

"Мы будем строить наш социализм - пролетарский".

"Пролетарский, - засмеялся Чарнота, - так чтобы его строить нужен пролетариат, а в России его нет".

"Нет, так будет!" - так ответила уже не бабуля, а молодой человек в кожанке, чудесным образом оказавшийся на её месте. Он гневно сверлил взглядом Чарноту и пытался передвинуть кобуру с револьвером на живот.

"Откуда вы его возьмёте в крестьянской России?" - не унимался Чарнота, продолжая задавать вопросы молодому. При этом он приоткрыл саквояж и, сунув в него руку, нащупал рукоятку своего револьвера, который оказался, к его удивлению, в собранном виде.

"У нас есть теоретики, они что-нибудь придумают", - перешёл в оборону молодой.

"Теоретики придумают пролетариат! Ха-ха-ха! Вот это здорово, вот это материализм. Нет, ничего они не придумают, а социализм вы построите, но не пролетарский, а свой - чиновничье-бюрократический". Эти слова были последними, которые смог стерпеть молодой чекист и чуть только Чарнота попытался что-то ещё сказать, как тот заорал:

"Ах, ты контра! Да я тебя...", - и сделал попытку достать револьвер из 203 кобуры, но Чарнота его опередил. Ствол генеральского револьвера упёрся в лоб молодого, а Чарнота, стиснув зубы, прошипел ему прямо в ухо:

"Не надо так. Если хочешь всё-таки построить свой социализм, то строй его, но мирно, а не с помощью оружия".

Но молодой не унимался, продолжая попытки достать револьвер, застрявший в кобуре. Чарнота схватил чекиста за руку, в которой должно было появиться оружие, и с размаху попытался ударить его в лоб рукояткой своего револьвера. Однако, не смотря на то, что лоб врага был - вот он, перед глазами, - удар пришёлся в перегородку вагона. Вторая попытка привела к тому же результату. Кто-то сзади схватил Чарноту за руку, он повернулся и увидел перед собой встревоженное лицо Агафонова.

"Евстратий Никифорович, вам что-то плохое приснилось?" - спросило лицо.

"Да уж, приснилось, - окончательно приходя в себя, сказал Чарнота. - Извините, я что, кричал?"

"Да нет, но вы так схватились за столик, что я думал вы его сейчас оторвёте".

"Извините, извините, Клим Владимирович. Это у меня с гражданской".

"Понимаю", - сказал интеллигент и сел на своё место.

За окном уже светало.

"Сколько нам ещё ехать?" - спросил Чарнота, пытаясь разглядеть проплывающий пейзаж.

204 "Да ещё часа три - четыре", - ответил Агафонов.

"Чайку бы, а?" - спросил Чарнота.

"В общем вагоне чай не полагается", - ответил за Агафонова моряк. Он уже проснулся и, видимо, наблюдал за необычным поведением грезящего во сне странного человека: одетого как нэпман и с докторским саквояжем, да ещё владеющего приёмами японской борьбы.

"А вы знаете, чай можно будет раздобыть в соседних вагонах. Нужно только кружки и немного денег", - сказал Агафонов. Чарнота оживился:

"Так давайте вашу кружку, я схожу".

"Конечно, конечно сходите", - согласился Агафонов, пододвигая Чарноте свою кружку, стоящую на столике. - Но пока ещё рано. Попозже идите; через часок, примерно и сходите".

---------------------

Спать уже не хотелось и Чарнота достал из саквояжа красную книжечку. Открыв её на закладке, он в полумраке сумел прочесть: "Рабочие не имеют отечества".

"Вот это интересно, - подумал Чарнота, - Если у рабочих не будет отечества, то они поставят выше интересов своей страны (отечества) интересы человечества в собственном их понимании. Выходит, заботиться они станут не о том, чтобы улучшить жизнь своей нации, а над улучшением жизни всего человечества. С одной стороны это хорошо: примитивный патриотизм бывает вреден - это когда соотечественник мерзавец, а ты всё равно на его стороне. А, с другой стороны, 205 соотечественники твои становятся для тебя чем-то несущественным. Для таких людей, властвующих над соотечественниками, последние становятся средством для достижения каких-то "высших, великих, величайших" целей. А это уже отвратительно - такой властитель делает из своих соотечественников рабов".

Мысли Чарноты были прерваны Агафоновым:

"Ну что, пойдёте за чаем? Уже пора".

"Да, да, конечно пойду", - ответил Чарнота, подавив в себе раздражение на субъекта, который оборвал ход его мысли.

"Но тогда, пожалуйста, вот вам ещё одна кружка. Лично я люблю сладкий чай".

"В этом наши вкусы совпадают", - ответил, улыбнувшись, Чарнота на замечание Агафонова.

"А деньги у вас есть?"

На этот вопрос Чарнота ответил кивком головы и, взяв две кружки, стал пробираться к выходу.

"Мы - в седьмом вагоне, если идти в голову состава, то впереди ещё шесть", - рассудил он и пошёл в выбранном направлении. Шестой вагон оказался общим, а скученность в нём людей показалась Чарноте ещё большей, чем в седьмом. Здесь люди сидели везде: на проходах, на своих чемоданах, мешках, баулах. На верхних багажных полках не спали, а именно сидели в ряд, как воробьи на жёрдочке по три человека, свесив ноги и тем мешая людям, сидящим на второй полке. А те, в свою очередь, 206 мешали нижним, так как обувь сидящих наверху всё время маячила перед лицами людей, сидящих внизу.

"Придётся брать по полкружки, иначе не донесу - расплескаю", - решил Григорий Лукьянович, пробираясь между сидящими в проходах пассажирами.

Открыв дверь из тамбура в пятый вагон, Чарнота оказался в другом мире. Длинный, идущий через весь вагон коридор, был застлан ковром. Двери некоторых купе были приоткрыты и Чарнота увидел в каких условиях едут эти люди. Конечно, отделка и убранство внутри купе уступали парижским вагонам, но люди там лежали раздевшись, на чистых, без сомнения, простынях и наволочках.

Чарнота рассмеялся так громко, что из ближайшего купе выглянула дама в бигудях и он, забыв кто он и где находится, сказал по-французски:

"Извините, мадам, я, видимо, побеспокоил вас. Ещё раз прошу - извините меня".

Голова сразу скрылась, а Чарнота так и не понял: уяснила дама смысл им сказанного или нет. Он остановился у окна и глубоко задумался. За окном проносились гнилушки крестьянских домов. Их нельзя было назвать иначе, чем именно "гнилушки": почерневшие брёвна покосившихся домов под побуревшими соломенными крышами, стояли тут и там как гнилые грибы поздней осенью. Но Чарнота их не замечал. Он думал о другом:

"Странно ведут себя господа большевики. Они боролись против угнетателей, обиравших народ, против вопиющего разделения людей на 207 богатых и бедных. А к чему пришли в итоге! Почему бы им ни сделать, чтобы весь состав состоял из общих вагонов. Да что там состав - весь вагонный парк России, все пассажирские поезда - только из общих вагонов. А потом, когда появится возможность, чтобы все поезда были составлены из вот таких - шикарных купейных. Нет, они даже в одном поезде вновь разделили людей на богатых и бедных. Плевать они хотели на все эти идейные штучки о равенстве. Они, освобождённых ими, вновь разделяют по достатку. Так из низов к ним - в большевики так и полезут все те, кто хочет хорошо, точнее, лучше ближнего, жить. Из низов за привилегиями и богатством полезет всякая человеческая нечисть. Да, да - нечисть, - встряхнув головой, мысленно повторил Чарнота, - ибо даже мне было бы стыдно ехать в этом вагоне, когда рядом едут в общем - набитым людьми, как сельдью бочка. А этим - не стыдно, они гордятся своим положением и очень скоро начнут также чваниться, как чванились господа дворяне. Вот и получается, большевики прогнали нас - дворян и капиталистов для того, чтобы занять наши места. Они своих "товарищей" будут подкупать относительным богатством и относительными привилегиями. Марксизм есть мыльный пузырь! А чтобы порядочные люди не увидели, что большевики воюют за "мыльный пузырь", - власть сделает ложь государственной стратегией. А за ложью и кровь последует, обязательно последует".

Чарнота отвернулся от окна и увидел, что из последнего купе вышел проводник с подносом в руках, на котором в ряд стояли стаканы в 208 подстаканниках с позванивающими в них ложками.

Григорий Лукьянович помнил уроки советской действительности и извлёк из своего кармана 5 рублей. С кружками в одной руке и пятёркой в другой, он подошёл к проводнику, который, стоя у дровяного кипятильника, заваривал в большом алюминиевом чайнике чай, чтобы затем разлить его по стаканам.

"Мне бы чайку", - как можно смягчив интонации, обратился к нему Чарнота. Тот, краем глаза взглянув на просителя, подчёркнуто строго произнёс:

"А вы из какого вагона?"

Чарнота одновременно с ответом протянул проводнику пятёрку:

"Я из седьмого. Мне бы чайку и послаще".

Проводник ловко завладел пятёркой и она мгновенно исчезла в одном из множества карманов на его форменной куртке.

"Чайку - это пожалуйста, - вмиг подобрел проводник. - Вот стаканы, вот сахар - добавил он, указывая на поднос со стаканами на котором ещё уместилась и вазочка с колотым сахаром, - наливайте".

"Я возьму три: два в кружки, а один в стакан, который, с вашего разрешения, я выпью здесь, а кружки унесу в свой вагон".

"Да уж как пожелаете. В моё купе можете зайти - там садитесь и пейте", - окончательно подобрел проводник.

"Вот спасибо, вы очень любезны". После этих слов Чарноты, проводник пристально посмотрел на него и тот понял, что перелюбезничал.

"Надо учиться языку "товарищей", иначе обязательно вляпаюсь в 209 какую-нибудь неприятность", - подумал Чарнота, усаживаясь в купе проводника, чтобы выпить свой чай.

Покончив с чаем, Григорий Лукьянович налил чуть больше чем по полкружки в каждую из двух. Положил туда по три приличных куска сахара и направился в обратный путь.

Шестой вагон он преодолел удачно - не расплескав ни капли драгоценного напитка. (Как позже он узнал - пять рублей за три стакана чая - это было слишком. Чай, действительно, оказался драгоценным).

Агафонов долго благодарил Чарноту, с большим удовольствием отхлёбывая горячий чай из своей кружки. Вторую кружку Григорий Лукъянович предложил моряку и тот неуверенно, с какой-то извиняюще-просящей растерянностью, принял угощение.

Соседи пили чай, а Чарнота сначала смотрел в окно, но скоро, мелькающий перед глазами отдельными большими деревьями нескончаемый лесной массив из кустарника и низкорослого молодняка различных лиственных и хвойных деревьев, утомил его и он достал красную книжечку.

"Соединение усилий, по крайней мере цивилизованных стран, есть одно из первых условий освобождения пролетариата", - прочёл он.

"Итак, вот ещё одно условие: если в ближайшее историческое время от Европы и Америки Россия не получит пролетарской поддержки ею начатого дела, то это дело нужно будет сворачивать до лучших времён", - мысленно констатировал Чарнота и, отложив книгу, вновь в задумчивости 210 уставился в окно.

"Позвольте полюбопытствовать", - услышал он голос Агафонова. Чарнота, повернул голову и встретился с ним глазами, которыми тот недвусмысленно указывал на книгу.

"О, пожалуйста", - сказал Чарнота и пододвинул к Агафонову Манифест. Тот, раскрыв книгу, издал восклицание "Ого!" и стал её листать. Полистав, он сказал: "Плеханов у них сейчас не в чести. Он же, на сколько я знаю их историю, был против Ленина и их большевистского пути".

"А может они от него и отказались, от этого ленинского пути?" - как будто размышляя вслух, произнёс Чарнота.

"Не думаю. Они попали в исторический капкан. Если попятятся к демократии, то их очень скоро потянут к ответу за преступления", - возразил Агафонов.

"Вы так думаете? - задумчиво произнёс Чарнота. - Нам бы с вами следовало бы пообстоятельней обсудить эту тему. Не возражаете?" - спросил Чарнота.

"Это мне тоже очень интересно", - согласился Агафонов.

"У меня в Москве ещё нет адреса. Зато у вас он есть. Не дадите?"

"А у вас есть чем и на чём записывать?" - ответил на вопрос вопросом Агафонов.

"А вот на ней и запишу, - указал на книгу Чарнота и достал огрызок карандаша, который он хранил в боковом кармане кафтана.

"Записывайте: Московский уезд, Царицынская волость, Тропарёвский 211 сельсовет, деревня Шестаковка, - продиктовал Клим Владимирович. - Коммуна наша называется "Жизнь и Труд". Её по всей округе знают, так что найдёте нас легко. Приходите, будем рады. Мы никому в приюте не отказываем. Любому будет и крыша над головой и пища. Три дня можете жить у нас, а на четвёртый - или уходите, или включайтесь в общий труд. Таков у нас порядок", - закончил свой рассказ Агафонов.

"Ну, чтоже, порядок хороший и я обязательно к вам приду; вот дела свои московские улажу и приду. Мне обязательно нужно познакомиться с теоретической частью толстовства", - сказал Чарнота.

------------------------

В Москву поезд прибыл по расписанию.

Клим Владимирович вывел Чарноту на Каланчёвскую площадь; показал ему то место, где стоят извозчики, а сам отправился искать своих - его должны были встретить коммунары на их единственной для выезда в город бричке.

Чарнота взял извозчика, и не прошло и часа, как тот его доставил туда, куда ему нужно было - на Арбат.

"Здесь, в одном из домов этой улицы, ждёт его его Людмила".

Воображение вмиг нарисовало ему эту женщину и его охватило такое волнение, что пришлось остановиться и отдышаться, делая вид будто он рассматривает витрину какого-то магазина. Он извлёк из саквояжа платочек 212 и прижал к губам чуть-чуть пахнувший: то ли французскими духами, то ли самой Людмилой, кусочек ткани.

"Это надо же, так влюбиться на старости лет! Ну и угораздило же меня!" - успокоившись, подумал Григорий Лукьянович. Последняя мысль его развеселила.

Он скоро нашёл дом, подъезд и квартиру, за дверью которой должна была прямо сейчас находиться его возлюбленная. Собравшись с духом, он три раза дёрнул за свисающую деревянную ручку, укреплённую на металлическом пруте, который, в свою очередь, был связан с системой рычагов, ведущих к колокольчику, висевшему где-то за дверью. Чарнота услышал его троекратный звон и остановился в ожидании. Дверь открыла молодая женщина. Она вопросительно смотрела на Чарноту до тех пор, пока тот ни произнёс:

"Могу я видеть Людмилу Вениаминовну Крымскую?"

"Её сейчас нет. Она будет к вечеру. А вы - Евстратий Никифорович?" - спросила женщина и, не дожидаясь ответа, заулыбалась

"Точно так", - улыбнулся в ответ Чарнота; мысленно поблагодарив свою Люську за соблюдение конспирации.

"Ой, как она вас ждёт! Заходите, заходите, пожалуйста. Ну вот, наконец-то вы и приехали. А она уж просто извелась - так беспокоилась, так беспокоилась. Наталья Вениаминовна её успокаивает, а та - никак: "...вот что-то случилось с ним. Почему так долго его нет?"" - затараторила женщина, пропуская Чарноту в прихожую.

Туда же из коридора выбежал мальчик лет пяти. Чарнота сразу 213 обратил внимание на какую-то странную особенность в поведении ребёнка. Тот мельком взглянул на дядю и быстро обежал все углы прихожей, как будто принюхиваясь к ним и, не издав ни звука, скрылся.

"Это мой сын", - сказала женщина и Чарнота удивился, что, произнеся эту фразу, она как будто погрустнела. - Проходите на кухню. Наталья Вениаминовна тоже вышла, но она скоро будет, а у меня не убрано. Проходите на кухню. Хотите чаю?"

Чарнота поблагодарил, а на вопрос утвердительно кивнул головой.

Пока хозяйка готовила чай, Чарнота сидел за столом и осматривал помещение. И сюда также стремительно вбежал мальчик. Теперь он более пристально принялся изучать гостя. Он приблизился к Чарноте и рукой коснулся его колена. В ответ Григорий Лукъянович протянул ребёнку руку и сказал:

"Ну, молодой человек, давай знакомиться".

Мальчик, склонив голову, ближе подошёл к дяде и, уставившись в пол, протянул ему левую ручку. У Чарноты мелькнула мысль: "Если бы у него был хвост, то он бы его сейчас поджал".

"Меня зовут дядя Евстратий, а тебя?" - вслух спросил Чарнота. Мальчик молчал, но и свою руку из руки незнакомого мужчины не отнимал.

"Ну, что же ты, сынок? Скажи дяде: как тебя зовут", - пришла на помощь Чарноте мать.

Мальчик упрямо молчал, продолжая глядеть в пол. Женщина не вытерпела: "Да Олегом его зовут!".

214 Подойдя к сыну и ласково положив обе руки ему на плечи, она сказала: "Иди, поиграй в комнате".

Тот послушно удалился.

На керосинке зашумел чайник и хозяйка принялась заваривать чай.

"Вот вы знаете как меня зовут, а как вас - я не знаю", - сказал Чарнота.

"Ой, извините, Евстратий Никифорович, забыла представиться. Меня зовут Ирина".

Она отставила чайник, подошла к Чарноте и улыбаясь, протянула ему руку по-женски - ладошкой вниз. Тот встал со стула и, мягко пожав женскую руку, сказал:

"Очень приятно".

Они сидели на кухне и пили чай, когда хлопнула входная дверь, а через некоторое время в кухню вошла уже немолодая женщина. Чарнота поднялся со стула, а Ирина поспешно заговорила:

"Вот, Наталья Вениаминовна, Людмила и дождалась того, кого она так дожидалась. Это - Евстратий Никифорович".

Чарнота смутился: перед ним стояла Людмила, но ужасно постаревшая. Он подавил в себе желание броситься к ней и обнять любимую свою. Старшая сестра своей внешностью показывала - какой станет младшая через 10-20 лет.

Кивнув Чарноте в знак приветствия, Наталья Вениаминовна обратилась к Ирине:

"Ирочка, в моей комнате на комоде лежит бумажка. На ней записан 215 номер телефона Людмилиной квартиры. Сходи вниз и позвони из парикмахерской, обрадуй мою сестрёнку".

"Да, сейчас, я мигом", - встрепенулась Ирина и удалилась выполнять поручение.

На кухне воцарилась тишина. Пауза так затянулась, что Чарнота стал испытывать неудобство и для разрядки сказал:

"А вы очень похожи на свою сестру".

"Это она на меня похоже. Я старшая" - тоном надзирательницы в детском приюте возразила женщина.

"Эта дамочка не очень-то любезна", - успел подумать Чарнота и тут в кухню вбежал Олег. Он бросился к женщине, обнял её за талию, а головой приник к её животу и замер в таком положении.

"Он любит вас", - сказал Чарнота, но ответа на его реплику не последовало.

"А вот вы меня не любите", - мысленно продолжил он фразу, глядя на Наталью Вениаминовну. Та молча гладила мальчика по голове.

Вернулась Ирина и с порога кухни радостно сообщила:

"Сейчас Людмила примчится. Как она обрадовалась, когда я сказала, что вы приехали; так обрадовалась, аж завизжала в трубку".

"Ну что же, остаётся только ждать", - не скрывая радости, сказал Чарнота и уселся на свой стул у кухонного стола.

В кухню молча вошло существо с большой головой на маленьком 216 тщедушном теле неопределённого пола и возраста. Оно пересекло кухню и остановилось у дальнего кухонного стола, стоящего у окна.

Наталья Вениаминовна мягко отстранила от себя Олега. Погладила его по голове, взяла за руку и, обращаясь к Чарноте, сказала:

"Евстратий Никифорович, пойдёмте в мою комнату, не будем здесь людям мешать".

Чарнота подхватил свой саквояж и они втроём, пройдя по коридору, вошли в одну из нескольких коридорных дверей.

Комната старшей сестры была достаточно большой: с двумя окнами арочного типа, с дубовым паркетом и уютно обставленная: резной комод, трюмо с большим зеркалом, огромный с резными украшениями сервант с хрустальной посудой в нём; имелось ещё несколько резных стульев и круглый стол над которым нависал абажур, обтянутый тёмным шёлком с розочками по бокам, искусно сделанными из того же материала. У левой стены стояла полуторная кровать, судя по никелированным металлическим спинкам - нового, советского периода производства, в верней части спинок были вмонтированы также никелированные серп и молот.

"Я вас оставлю на минуту, Евстратий Никифорович, мне нужно с Ириной переговорить", - сказала Наталья Вениаминовна и, не дожидаясь ответа, вышла вместе с Олегом, всё также ведя его за руку.

Оставшись один, Чарнота поставил у стола саквояж, а сам подошёл к окну. Окна выходили во двор и он некоторое время наблюдал за двумя мужчинами, которые, стоя, у дровяного сарая, что-то горячо обсуждали. Глядя на этих людей, Григорий Лукьянович размышлял об особенностях 217 человеческого восприятия: "Почему некоторый люди, ещё даже не познакомившись, а сразу после первого же контакта испытывают друг к другу антипатию? Вот и сестра Людмилы почему-то явно невзлюбила меня. И этот боцман на судне; ну что я ему плохого сделал? А ведь я просто физически ощущал его ненависть ко мне. Почему такое происходит? Но ведь также и симпатию одного человека к другому - совершенно незнакомых между собой и встретившихся впервые, невозможно объяснить. В этом отношении теряет смысл сословное деление людей. Внутри сословий неизбежна борьба, которая будет возникать именно по причине возникновения какой-то стихийной антипатии. Да, теория суха, но вечно зелено дерево жизни", - это шекспировское выражение, вспомнившееся Чарноте, было последним. Ход его мысли оборвала Людмила, которая не вошла, а ворвалась в комнату и только Чарнота успел на шум повернуться, как тут же оказался в двойных сладостных объятиях: и физических и обонятельных - в его ноздри ударил запах той женщины, о которой он грезил последние месяцы. Шляпка свалилась с головы Людмилы и, встав на ребро на плече у Чарноты, закрыла ему обзор. Когда же он левой рукой взяв её, осторожно положил на подоконник, то увидел в дверном проёме лицо старшей сестры. Оно отнюдь не было злым и ему показалось, что на глазах этой суровой с ним женщины навернулись слёзы. Дверь закрылась и они остались наедине. Людмила попыталась прижаться к любимому всем телом, а когда это у неё не получилось просто замерла шепча ему прямо в ухо только одно слово: "Гришенька! Гришенька! 218 Гришенька!"

Он ощутил влагу на мочке своего правого уха и понял, что это её слёзы:

"Полно, полно, Люська, любимая, ну что ты так", - шептал он ей в ответ, продолжая крепко и нежно обнимать. Наконец, она затихла, успокоилась и когда отстранилась от него, то лицо её было в чёрных полосах от потёкшей с ресниц туши. Она, не обращая внимания на столь значимый для любой женщины факт, молча смотрела на него в упор и запах её дыхания продолжал пьянить его. Он обеими руками обхватил её голову, привлёк к себе и стал целовать в нос, глаза, щёки; а когда их губы слились в страстном поцелуе, он попытался снять с неё вязанную кофточку. Но она воспротивилась:

"Не здесь, Гришенька, не здесь", - прошептала она нежно, но твёрдо.

"Я, на твоё имя, - Тёмкин Евстратий Никифорович, сняла номер в гостинице. Сейчас мы поедем туда и там, там всё будет, - сказала она и тут же поправилась. - Не я сняла, а по моей просьбе это сделал Никита".

"Кто такой Никита?" - спросил Чарнота.

"Это мой муж, советский дипломат довольно-таки высокого ранга. Он это дело организовал. В советской России простому человеку с улицы в гостиницу поселиться сложно; особенно в Москве".

"Как это? Почему сложно?" - удивился Чарнота.

219 "Потом расскажу. Поехали, поехали - у нас мало времени, а поговорить нужно о многом ещё", - заторопилась Людмила, перед трюмо хлопоча над своим макияжем.

В коридоре Людмила сказала:

"Спускайся вниз, выходи на улицу и жди меня. Уйдёшь по-английски - не прощаясь. Я за тебя попрощаюсь".

Арбат середины двадцатых мало чем отличался от дореволюционного, ну, разве что, на рекламных тумбах можно было встретить агитационные листки новой власти, призывающие рабочих и крестьян готовиться защищать первое в мире их государство от посягательств проклятых империалистов.

Чарноте не долго пришлось ждать Людмилу. Она вышла из дома, подхватила его под руку и они пошли быстрым шагом.

"Куда идём?" - спросил Чарнота, с удовольствием вышагивая рядом с этой шикарной женщиной.

"Тут не далеко есть один переулочек с замечательным названием Сивцев Вражек, вот туда и идём. Там нас ждёт извозчик. Я не хочу чтобы соседи Натальи видели, что её сестра так шикует: ездит только на извозчике, да на авто. Зависть отвратительное качество. Не хочу дразнить гусей, то бишь - рабочих и крестьян", - сказала Людмила и тихо засмеялась.

"Есть зависть и она действительно отвратительна, но есть чувство справедливости. Я думаю, что у многих рабочих и крестьян России это 220 чувство, очень долго просыпавшееся в них, в семнадцатом проснулось окончательно и вот сейчас каждый из них строго следит, чтобы обман большинства не пошёл по новому кругу".

"Ну и пусть следят, а мы всё равно поедем на извозчике", - озорно взглянув на любимого мужчину, сказала Людмила.

"Любезный, отвези-ка нас к трём вокзалам", - тем же тоном сказала она, когда они оба уселись в извозчичью пролётку, одиноко стоявшую на углу переулка и какой-то широкой улицы.

Извозчик тронул вожжи и лошадь с места пошла мелкой рысцой - застоялась.

Скоро открылся вид на Кремль. Стена и башни из красного кирпича как будто специально своим цветом указывали на то место, где ныне помещалось сердце нового государства.

"Да, да, - угадав мысли своего возлюбленного, подтвердила Людмила, - здесь они прячутся, за этими стенами".

"За стенами с башнями на которых царские орлы о двух головах", - съязвил Чарнота.

"Ничего, - ответила Людмила, - они скоро что-нибудь придумают им на замену и полетят эти птицы на землю вниз тормашками".

"Ты так думаешь? И тебя такая перспектива не огорчает?" - спросил Чарнота, но вместо ответа она, взяв его руку своими обеими, положила её себе на колени да так, что его рука оказалась между чуть-чуть раздвинутых 221 ног женщины. Чарноту как будто поразил удар молнии. Он напрягся и тут же попросил:

"Не надо, Люсенька, или я тут прямо в телеге и кончу".

Она радостно рассмеялась и выпустила из плена его руку.

Придя в себя, Чарнота спросил:

"А что это за мальчик - Олег. Какой-то странный он".

"Да, странный...", - и Людмила рассказала его историю.

Чарнота слушал внимательно, а в конце рассказа сделал вывод:

"Чудеса творятся на этом свете: псы человеческих детей рождают".

"Нет, - поправила Людмила, - переделанный в человека пёс родил себе подобного. И, я думаю, совсем не обязательно, что это дитя будет хуже тех, что рождаются у людей. Иногда на свет от людей появляется такое, что хуже любого зверя, хоть оно и в человечьем обличье".

"Согласен", - произнёс Чарнота, а, обнаружив, что его не услышали, повторил: "Согласен, на войне встречался с такими, и не раз".

"Кстати, как ты считаешь: сколько мальчику лет?" - загадочно глядя на Чарноту, спросила Людмила.

"Лет пять", - не задумываясь ответил тот.

"Ошибаешься - всего два года".

После этого Чарнота задумался и не выходя из задумчивости произнёс как бы про себя: "Особенности развития псиной породы".

Коляска, в которой они ехали, повернула на Каланчёвскую улицу и Людмила сказала:

"Подъезжаем".

222 "Я тут уже был", - обрадовался Чарнота, когда они выехали на площадь.

"Ну, вот и хорошо, - ответила Людмила, а извозчику сказала - Остановись здесь!"

Тот натянул поводья. Людмила расплатилась и Чарнота, по лицу возницы определил, что размер оплаты обрадовал его.

"Премного благодарен, премного благодарен", - закивал тот, пряча купюру куда-то на грудь, под одежду.

"Старой закалки лихач, - сказал Чарнота, провожая взглядом отъехавшую пролётку. - Вон как с места рванул".

"Это он забоялся, что я отберу у него такую уйму денег. Подумал, наверное, что я ошиблась", - улыбнулась Людмила.

"А сколько ты ему отвалила?" - спросил Чарнота.

"10 рублей" - был ответ.

Гостиница находилась прямо на площади "Трёх вокзалов". Людмила обратилась к портье:

"От наркомата иностранных дел была заявка на номер вот для этого товарища", - сказала ему Людмила, взглядом указав на Чарноту. Портье раскрыл книгу учёта и быстро нашёл в ней нужную запись.

"Да, есть - для Тёмкина Евстратия Никифоровича отдельный номер. - И уже обращаясь к Чарноте, - Документы, пожалуйста".

223 Чарнота достал свои справки. Тот, не скрывая удивления, некоторое время рассматривал их, но затем, всё-таки выдал ключ, сказав при этом:

"Второй этаж, комната двадцать четыре".

Поднимаясь по лестнице, Людмила сказала:

"Тебе, Гриша, паспорт нужен. У тебя какие планы вообще?"

"Я, Люсенька, хочу поближе с толстовцами познакомиться. Буду у них работать. Они тут не далеко от Москвы, а там видно будет", - ответил Чарнота.

"Ну вот, поработаешь там год, другой и обратишься в местное отделение милиции с просьбой выдать паспорт. Подкинешь при этом деньжат участковому и получишь свой паспорт".

"Как ты сказала, - милиции?" - удивился Чарнота.

"Да, Гришенька, о полиции забудь".

В тот момент, когда они оба входили в гостиничный номер, Чарнота обдумывал сказанное Людмилой.

Номер оказался более чем скромный: небольшая комната с одним окном. В комнате стояли кровать, стол и два стула и всё "Остальные удобства, - как выразилась Людмила, - видимо, находятся где-то в коридоре".

"Ты устраивайся, а я схожу в магазин. Нам нужно нашу встречу отметить", - сказала она и направилась к выходу.

"Люсенька, давай я схожу, а ты отдохни", - предложил Чарнота.

224 "Нет, Гриша, я лучше тебя это сделаю. То, что нам нужно, - купить можно только в коммерческом магазине и я знаю где он находится, а ты - с дороги, отдыхай", - с этими словами она вышла из номера.

Чарнота огляделся, подошёл к окну. Из окна открывался хороший вид на Каланчёвскую площадь. Было видно два вокзала, а третий, видимо, находился на той стороне, что и гостиница. Григорий Лукьянович удовлетворённо хмыкнул и вышел в коридор, чтобы разведать: где же всё-таки то помещение, без которого нормальной жизни человеческой быть не может, а, тем более, в гостинице. Он всё это нашёл в конце коридора. В помещении стоял ряд умывальников и имелось две двери. За одной Чарнота обнаружил унитаз (чистый и даже на полочке аккуратно сложенной стопкой лежала нарезанная из газет бумага). Другая дверь вела в душевую комнату, где стояла ещё и белая эмалированная ванна. Из крана текла холодная вода, а вот горячую воду, по всей видимости, нужно было готовить с помощью дровяного котла, который стоял тут же и от которого шла труба к ванной, заканчивающаяся отдельным краном. Лежащая у котла охапка берёзовых дров, натолкнула Чарноту на мысль - искупаться. В саквояже у него имелась коробка французских спичек, за которой он и отправился. Взяв спички и закрывая номер, Чарнота оставил в притворе двери записку для Людмилы на клочке немецкой газеты. В записке он указал где его искать, если та вернётся раньше, чем он осуществит задуманное.

225 С помощью газетных нарезок из туалета и бересты, содранной с нескольких поленьев, Чарнота быстро разжёг огонь в топке котла. Уже через десять минут в ванной комнате стало тепло, а из крана потекла тёплая вода. Выходя из ванной комнаты, Чарнота чуть ни столкнулся с бабой. Толстая, краснощёкая, она возмущённо заговорила:

"Это чтой-то ты гражданин, самоуправничаешь? Помыться хотите, - вдруг перешла она на вы, - обратитесь к Егору Петровичу, а он скажет мне, а самоуправничать зачем же".

Чарнота заулыбался и примирительным тоном сказал:

"Ничего, ничего я бы и сам управился". С этими словами он вынул из кармана пачку советских рублей и один рубль протянул бабе. Та, с проворством не соответствующем её комплекции, ухватила чаевые, вмиг подобрела и предложила принести полотенце.

"Неси, неси милая и посмотри, чтоб вода в ванную набиралась, а я тебя отблагодарю. Нас двое и мы с дороги; и нам помыться надо".

"Всё сделаю, не беспокойся, барин, - сказала баба, но спохватилась и поправилась, - товарищ".

"Ну, вот и хорошо", - сказал Григорий Лукьянович; этой примирительной фразой показав ей, что как будто и не заметил её оговорки.

Чарнота вернулся к номеру, но не успел он открыть дверь, как с лестницы в коридор вышла Людмила. В правой руке она несла сумку, сделанную из сетки, туго набитую газетными свёртками. Войдя в комнату, 226 она стала выкладывать на стол содержимое сумки, сказав при этом Чарноте, чтобы тот разворачивал газетные свёртки. Разворачивая их, он выставил на стол бутылку шампанского, выложил сырокопчёную колбасу, круглый, ещё тёплый хлеб, зелёный лук, огурцы, яблоки, конфеты и банку шпрот.

"Боюсь, что шпроты нам нечем будет открыть", - рассматривая банку и сокрушённо покачивая головой, сказал Чарнота.

В дверь постучали. Чарнота улыбнулся и добавил к сказанному:

"Хотя, возможно, сейчас этот вопрос мы и разрешим положительно".- Он подошёл к двери и открыл её. На пороге стояла та баба - истопница.

"Ванна готова и полотенчики я там повесила".

"Спасибо, милая. А как же тебя зовут?" - спросил Чарнота.

"Фёкла", - был ответ.

"Феклуша, вот тебе за хлопоты. - И Чарнота протянул бабе ещё один рубль. - А скажи, не будет ли у тебя приспособления, чтобы вот это открыть. - И он показал Фёкле банку шпрот. - Или нож такой, которым не только хлеб можно было бы резать, но и дрова колоть".

Фёкла поняла юмор насчёт ножа и, улыбнувшись (отчего её лицо преобразилось из бабьего в детское, наивное - с ямочками на щеках), сказала:

"Да, да есть у меня, - консевры открывать. Счас принесу".

Пока Фёкла ходила за консервным ножом, Чарнота выложил на стол всю свою советскую наличность, но купюр достоинством в один рубль уже не было. Людмила поняла в чём дело и подсказала:

227 "Да дай ей пятёрку и всё".

Чарнота кивнул в знак согласия и спрятал деньги в карман.

"Люсенька, у меня есть семь тысяч американских долларов. Где бы я мог их обменять?" - спросил он.

"Я думаю, что лучше всего в этом поможет нам Никита. Он или сам их у тебя купит, или обменяет по хорошему курсу. Я с ним поговорю".

В дверь вновь постучали. Фёкла принесла консервный нож и ещё раз напомнила о том, что ванная готова.

"Спасибо, Феклуша, мы идём", - успокоил её Чарнота. Та кивнула и удалилась.

"Люсенька, хочешь ванную принять?" - спросил он.

"С удовольствием. Куда идти?" - в свою очередь спросила та.

"Пошли, я тебе всё покажу". И они вышли в коридор.

Вернувшись в номер, Чарнота занялся подготовкой стола: нарезал перочинным ножом хлеб, открыл шпроты, расставил принесённый Фёклой по просьбе Людмилы, тарелки. Закончив по своему мужскому разумению с этим делом, он поставил стул к окну и уселся ждать. Скоро ему надоело смотреть в окно, и он достал из саквояжа заветную красную книжицу. Было прочитано уже значительно больше половины.

"Вместе с антагонизмом классов внутри нации падут и враждебные отношения наций между собой", - прочёл он.

"Э, тут я не соглашусь. Вражда наций значительно глубже сидит в людях, чем классовая вражда. Люди всех сословий (или классов, как это 228 называет Маркс) сплачиваются, как только возникает серьёзная внешняя опасность. В 1812 против французов солидарно воевали как дворяне, так и крепостные крестьяне. Так что здесь вы, - Маркс с Энгельсом, поторопились с выводами - слишком увлеклись своей идеей и выдали желаемое за действительное", - мысленно спорил Чарнота с авторами Манифеста.

"Нужно ли особое глубокомыслие, чтобы понять, что вместе с условиями жизни людей, с их общественными отношениями, с их общественным бытием изменяются также и их представления, взгляды и понятия, - одним словом, их сознание?" - следовало дальше в Манифесте.

С этим частично Чарнота согласился: "Сознание, конечно, меняется, но не всё, не полностью. Живущие во дворцах и в хижинах крытых соломой, да на земляном полу во многом мыслят по-разному, но не во всём. Вот, например, и те и другие знают, что лгать вообще - дурно, воровать дурно, не почитать своих родителей - также. Но и те, и другие понимают, что ловко обманывать и обкрадывать врагов есть доблесть. Вот и получается, что очень важная оговорка здесь Марксом не сделана; ему нужно было написать так: "Сознание изменяется с изменением общественного бытия, но не во всём". А Маркс этого не сделал: схитрил или сглупил?" - задал вопрос Чарнота, но ОТТУДА ответа не последовало, ответить на него предстояло ныне живущим.

"А вот это очень интересное заявление, которое противоречит утверждению марксистов будто только бытие определяет сознание, - 229 сделал вывод Чарнота читая: "Что же доказывает история идей, как не то, что духовное производство преобразуется вместе с материальным?"

"Тут у Маркса две субстанции: "духовное" и "материальное" производства. Если есть два "производства", то они должны влиять друг на друга, а не только одно на другое. Какое бы ни было у меня бытие, а французов бить в 1812 году пошёл бы только потому, что они вторглись на мою родину и бесчинствуют тут. Отсюда вывод: на этот шаг меня толкает не "материальное производство", а "духовное". Вот и получается, что не только бытие определяет сознание, но и наоборот", - сделал вывод Чарнота.

"А вот в этом марксистов правильно обвиняют", - рассудил Чарнота, когда прочёл в Манифесте, цитируемые его авторами, критику их оппонентов: "К тому же существуют вечные истины, как свобода, справедливость и т.д. , общие всем стадиям общественного развития. Коммунизм же отменяет вечные истины, он отменяет религию, нравственность, вместо того, чтобы обновить их; следовательно, он противоречит всему предшествующему ходу исторического развития".

"Впрочем, поживём - увидим, что эти люди творить будут в стране, которую они захватили. Если они, действительно, хотят отменить вечные истины, то тут - держись". Григорий Лукъянович положил книгу на подоконник, но чтение продолжил:

230 "Но какие бы формы они ни принимали, эксплуатация одной части общества другою является фактом, общим всем минувшим столетиям. Неудивительно поэтому, что общественное сознание всех веков, несмотря на всё разнообразие и все различия, движется в определённых общих формах, в формах сознания, которые вполне исчезнут лишь с окончательным исчезновением противоположности классов.

Коммунистическая революция есть самый решительный разрыв с унаследованными от прошлого отношениями собственности; неудивительно, что в ходе своего развития она самым решительным образом порывает с идеями унаследованными от прошлого".

"Чего тут мудрить - "противоположность классов", - передразнил Чарнота Маркса, как будто тот эти слова только что произнёс стоя напротив. - Да, в истории человечества всегда малая часть общества захватывала бОльшую часть богатства, а остальные бедствовали. С этим я согласен. Ну, так захватили власть, распределили богатство более равномерно и всё - пусть для жизни люди самоорганизовываются! Зачем этот огород городить: "власть только рабочему пролетариату". Опять насилие одних над другими. Сколько можно! От чего ушли (от власти меньшинства над большинством) к тому неизбежно и вернётесь".

Мысли Чарноты были прерваны вошедшей в комнату Людмилой.

"Ну вот, милый, я как заново родилась. Вода горячая, хорошо! - с порога заговорила она. - Иди скорей, мойся".

231 Чарнота отправился в ванную, забыв про книгу, оставленную им на подоконнике в раскрытом виде.

В ванной комнате хлопотала Фёкла.

"Это я, Феклуша, - входя, предупредил Чарнота. - Спасибо тебе, я тут уж сам управлюсь. Вот тебе ещё от нас", - и он протянул ей пять рублей. Видно было как Фёкла растерялась, видимо, никак не могла сообразить: нужно сдачу давать или нет. Но купюру взяла, что-то буркнула себе под нос и вышла из комнаты.

Хорошо помывшись, Чарнота вернулся в номер. На столе стояла бутылка шампанского. Откуда-то взялась вазочка с цветами. Всё вместе: с бокалами, тарелками, ложками и вилками делало стол сияюще-праздничным. Людмила повернулась на шум открывающейся двери и, не выпуская красную книжецу из рук, воскликнула:

"Так вот какую литературу ты теперь читаешь!"

"Да уж, приходится. А что делать?! Не умею, а точнее, разучился я действовать не понимая".

"Хорошо, потом расскажешь, что ты понял и к каким выводам пришёл. А теперь - к столу", - торжественно объявила Людмила и жестом указала на один из стульев.

------------------

Ту бурю положительных эмоций, которую вызвали последующие события в жизни наших героев, можно было бы назвать счастьем. Если считать, что счастье есть плюсовая алгебраическая сумма положительных 232 и отрицательных эмоций. Гастрономические радости переплелись с половым наслаждением и всё это на протяжении нескольких часов составляло жизнь двоих людей, сумевших такие обстоятельства создать друг для друга.

Кроме чувственного наслаждения и удовлетворения желания, удачное соитие приносит разнополым людям ощущение любовной гармонии не только между собой, но и со всем миром. Только что испытанное наслаждение затухает, а на смену ему приходит умиротворённость и желание творить добро всему существующему, то есть тому, что тебя окружает. Именно этому окружению, благодаря ему, и произошло то чудо удачного стечения обстоятельств, приведших человека к этому состоянию счастья или - состоянию абсолютной любви.

---------------------------

Людмила и Григорий лежали в постели тесно прижавшись друг к другу и молчали. Каждый по своему переживал случившееся, но в чём они были солидарны, так это в желании остановить это прекрасное мгновение их жизни; остановить и так в нём и остаться навсегда. Однако, понимая, что это невозможно, что другая реальность, - очень далёкая от состояния абсолютной любви, неотвратимо принудит их вернуться в неё, мужчина и женщина данной неизбежности особо-то и не противились.

Первым прервал молчание Чарнота:

"Похоже невзлюбила меня твоя старшая сестра", - сказал он своей возлюбленной шепотом на ухо.

233 "Да нет, Гриня, она моралистка и злится не на тебя или меня, а на действительность, которая не соответствует её идеальным построениям. Для неё любовь - это семья, состоящая из мужчины, женщины и их детей. Другого варианта она не преемлет: или так, или никак. Вот она и осталась старой девой. А теперь злится. Не обращай внимания на её выпады. В сущности, - это хороший человек и вернейший друг. Такая не предаст, не будет ныть, не потянет на себя одеяло в трудный момент, а всё отдаст тому, кого она выбрала в качестве объекта своей любви. Не перечь ей, не огрызайся, не старайся показать её же собственные несовершенства и будет у тебя ещё один верный друг"

Григорий Лукьянович внимательно слушал, молчал и пытался представить себе: как он терпеливо отмалчивается и не отвечает на колкости Натальи.

За окном уже совсем стемнело, и они собирались вставать с постели, когда в дверь требовательно постучали.

"Ого, - воскликнул Чарнота, - кому-то я очень понадобился".

Он встал с постели и как был голышом подошёл к двери и нарочито грубым голосом спросил:

"Чего надо? Кто там?"

За дверью молчали. Неуверенность стучавшего успокоила Чарноту и он более мягко повторил свой вопрос:

"Я спрашиваю, чего надо?"

За дверью зашевелились, засопели и мужской голос сделал заявление:

"У вас в номере посторонний. Гостям у нас разрешено быть до двенадцати 234 часов ночи. Время истекло. Прошу посторонних покинуть гостиницу".

"Что? - возмутился Чарнота и хотел ещё что-то грубое добавить, но Людмила, также голой подскочившая, рукой закрыла ему рот и спокойно произнесла в сторону двери:

"Да, да, я сейчас ухожу".

За дверью послышались удаляющиеся шаги.

"Это чтож за порядки такие?" - возмутился Чарнота.

"Это, Гришенька советская Россия и теперь товарищи устанавливают здесь свои правила. Таким образом они оберегают моральный облик своих граждан. Мы ничего не можем изменить, а вот на неприятности нарваться очень даже можем". Это всё Людмила проговорила, прижавшись к своему мужчине, который слушал и улыбался, наслаждаясь её близостью.

"Мне действительно пора уходить. Проводишь меня?"

"Куда ты пойдёшь - уже ночь на дворе?" - Чарнота прижал женщину к себе ещё сильнее.

"Домой, домой, Гришенька, Никита возможно уже дома и волнуется", - ответила Людмила.

Они оделись и Людмила стала наводить свой женский макияж. Чарнота достал из саквояжа части разобранного револьвера, собрал и зарядил его.

"Вот это правильно, - одобрила его действия Людмила, - ночная Москва бывает опасной".

235 На улице было тихо и тепло. Светили редкие фонари, но у вокзалов их было много и потому казалось, что там уже наступил рассвет.

"Я поеду на авто, это безопасней. Пойдём, я знаю где у них стоянка", - сказала Людмила и увлекла за собой Чарноту.

Они пересекли по диагонали площадь, обогнули здание Николаевского вокзала и, действительно, вышли прямо к стоянке такси. Стояло свободных три машины и водители, собравшись в одной, видимо, травили там анекдоты - было видно, как они веселятся.

Чарнота с Людмилой подошли к первому в очереди автомобилю и остановились. Шофёр автомобиля не спешил, наверное очередной анекдот дослушивал.

"Расскажи-ка мне Люсенька, пока этот гегемон раскачивается на работу, расскажи мне, что это за зверь такой - коммунальная квартира?"

"О, это изобретение новой власти. Дело в том, что они стали своими товарищами заселять пустующие барские квартиры; но селить туда не по одной семье, а по столько - сколько комнат в квартире. Вот и получилось, что там, где до революции жила одна семья, - теперь живёт несколько. Коммуны, одним словом, они организуют таким способом. Кроме того, теперь новый указ вышел об уплотнении. То есть они назначают своего управдома, а тот определяет куда, в какую квартиру можно вселить дополнительных жильцов. Вот так моей Наталье и Нине Ивановне осталось по одной комнате в их бывшей квартире, а квартира на третьем этаже была занята каким-то начальником".

236 Рассказ Людмилы прервал шофёр уже севший за руль и успевший завести мотор.

"Ну, поедем или нет? - требовательно закричал он, высунувшись из кабины. Чарнота огрызнулся:

"Подождёшь, мы тебя ждали, вот и ты подожди".

Такой аргумент, кажется, удовлетворил шофёра и он послушно уселся за руль, но двигатель машины заглушил.

"Нина Ивановна переселилась на третий этаж - в маленькую квартиру, когда мы купили большую, - продолжила свой рассказ Людмила, - ну вот, а теперь вернулась на бывшую свою жилплощадь уже как квартиросъёмщик. Или лучше так: как съёмщик одной комнаты в бывшей её квартире".

"Ну, ладно, Люсенька, спасибо. Я бы хотел у тебя о Никите твоём расспросить, да потом как-нибудь. Езжай. Уже поздно".

Людмила в знак согласия кивнула головой, поцеловала Чарноту в губы да так, что у него вновь закружилась голова. Его качнуло, и он инстинктивно ухватился за ручку двери авто. Делая вид, что он впорядке и просто хочет ещё раз услужить любимой, Чарнота театрально раскрыл перед ней заднюю дверь автомобиля и протянул руку, чтобы помочь даме сесть в машину. Шофёр вышел с заводной ручкой. Запустил двигатель; тот завёлся с пол-оборота. Машина двинулась с места и Григорий Лукьянович помахал любимой женщине рукой.

Уже подходя к гостинице, Чарнота услышал за спиной голос и отметил его дерзкие интонации:

"Эй, дядя, закурить не найдётся?"

237 "Я не курю", - ответил Чарнота, правой рукой нащупав за поясом рукоятку револьвера. Второй субъект возник перед ним, перегородив дорогу к двери гостиницы.

"Куда торопишься!" - успел тот сказать и тут же ствол револьвера уткнулся ему под подбородок.

"Я же вам сказал, что не курю", - сквозь зубы прохрипел Чарнота, левой рукой ухватив субъекта за плечо и развернув его спиной к себе. Теперь ствол револьвера упирался ему в висок, а субъект оказался преградой между Чарнотой и вторым бандитом, которому захотелось покурить за чужой счёт. Несколько секунд противники молчали, оценивая обстановку. Затем курильщик заговорил:

"Спокойно, дядя, мы только закурить попросили".

"Я же сказал, что не курю!" - повысив голос, повторил Чарнота.

"Ну ладно, ладно, нет, так нет. Мы пойдём", - сказал всё тот же несостоявшийся курильщик.

Чарнота оттолкнул от себя субъекта и, сделав два шага назад, направил револьвер в их сторону, держа руку с ним у пояса.

"Валите отсюда, шантрапа!" - сказал он и многозначительно поводил стволом револьвера, наводя его, то на одного, то на другого налётчика.

Метров пять мужчины пятились задом, но когда поняли, что выстрелов вслед не будет, - быстро пошли прочь. Проводив их взглядом, как те скрылись за поворотом, Чарнота пошёл дальше. Специально прошёл мимо дверей гостиницы и через метров двадцать, остановившись, повернулся. 238 Убедившись, что кругом пусто - людей нет, он вернулся и вошёл в гостиницу. Проходя через холл, кивнул портье. Поднялся в номер, разделся, лёг в постель, в которой сохранился запах любимой женщины. Несколько раз глубоко вздохнув, он уснул.

-----------------------

Людмила доехала до своего дома на Шаболовке довольно-таки быстро. Ночной, пустынный город этому способствовал. Расплатившись с водителем, она поднялась на третий этаж большого (шестиэтажного) бывшего доходного дома, куда вселился в 1923 году её будущий муж Никита Сергеевич Орех. Эту квартиру ему выделил Наркомат Иностранных дел. Квартира состояла из четырёхкомнатной анфилады, комнаты для прислуги, коридора, проходящего от прихожей к кухне, ванной комнаты и двух туалетов. Из каждой комнаты был выход в коридор, кроме комнаты прислуги, выход из которой был только на кухню.

Никиты дома не оказалось и Людмила решила, что он опять остался ночевать в своём служебном кабинете. Буквально через месяц, после переезда из Парижа в Москву, с Никитой произошли разительные перемены. Людмила его не узнавала: из активного, любвиобильного, жутко ревнивого мужчины он превратился в импотента, абсолютно не интересующегося чем занята его неработающая жена, каков её круг общения. Людмила догадывалась - это именно на службе у Никиты происходит что-то такое необычное, что оказалось способно так кардинально изменить психику её мужа. Несколько попыток поговорить с 239 ним окончились провалом и он продолжал замыкаться в себе. Всё чаще и чаще он оставался ночевать на работе и всё реже и реже они бывали близки как мужчина и женщина.

Однажды Никита ей сказал, что с ней желает поговорить человек из "органов". Людмила засмеялась:

"Из каких таких "органов"? И вообще, какие у него органы?"

Никита на шутку не ответил, только укоризненно взглянул на жену и сказал:

"Не смейся. Это очень серьёзно".

И вот, через некоторое время, Никита как обычно уехал на службу, но через час позвонил домой и предупредил:

"Будь дома, дорогая, к тебе придут поговорить. И я прошу тебя - отнесись к этому разговору очень серьёзно".

И, действительно, где-то часа через полтора после его телефонного звонка, - позвонили в дверь. Предупреждённая, Людмила открыла, даже не спросив "кто там?". Перед ней стоял человек средних лет в кожаной одежде чёрного цвета: кожаная кепка, кожаная куртка, кожаные галифе, заправленные в кожаные сапоги.

"Здравствуйте, - сказал он - Никита Сергеевич должен был предупредить вас о моём визите".

"Да, да пожалуйста", - ответила Людмила, уступая проход необычному визитёру.

Тот вошёл в прихожую и остановился в ожидании. Закрыв входную дверь, Людмила, предложив гостю оставить кепку на вешалке, повела его в гостиную и там, указав на стул, предложила садиться.

240 "Я вот по какому делу, Людмила Вениаминовна, - заговорил мужчина, усевшись и положив ногу на ногу. - Наша советская власть очень молода и у нас ещё очень много врагов. И я, как представитель этой власти, предлагаю вам сотрудничество для того, чтобы нашу народную власть поддержать и укрепить".

"Чем же я могу быть полезна власти? Я прямо ума не приложу - как я-то могу помочь в её укреплении?" - спросила Людмила, искренне недоумевая.

"Вы культурный, грамотный человек, в совершенстве владеющий французским языком и, ко всему этому, вы - красивейшая женщина. Вы могли бы быть очень полезны нам. Ваш муж скоро будет назначен на очень ответственный пост в Наркомате Иностранных дел. А, значит, его начнут приглашать на разные встречи, приёмы в иностранные посольства. По этикету на такие приёмы дипломаты приходят с жёнами. Люди там общаются, ведут там всякие беседы. Нам очень интересно содержание этих бесед, разговоров", - представитель власти замолчал, вопросительно взглянув на Людмилу.

"То есть я должна буду запоминать, что люди на этих приёмах говорят, а потом..."

"Именно так, - перебил её мужчина, - а потом сообщать нам в специальных письменных отчётах. И за это вы будете получать, соответствующее важности информации, вознаграждение".

На несколько минут в комнате воцарилась тишина. Наконец Людмила 241 тихо - полушёпотом и медленно произнесла:

"Я должна посоветоваться с мужем".

"Да, конечно, советуйтесь и о вашем решении сообщите мне. Вот мой телефон". И он положил на стол заранее заготовленную бумажку с номером телефона и ФИО, карандашом написанные на ней. Затем представитель власти поднялся со стула. Его кожаная одежда при этом, как показалось Людмиле, угрожающе заскрипела.

"Надеюсь на свидание. Жду вашего звонка", - уже в дверях сказал он и попытался улыбнуться.

-----------------------

Никита был категоричен:

"Нужно соглашаться. Ты даже и представить себе не можешь - на сколько это опасные люди!"

Через день после встречи с представителем власти, Людмила ему позвонила и дала согласие. Дальше пошли формальности: она под диктовку написала расписку и ей присвоили оперативный псевдоним "вдова". Людмила сначала возмутилась: "Почему "вдова"?" - но потом махнула рукой и подписала соглашение. "Соглашение с дьяволом" - мелькнула у неё тогда мысль. Никите о своём псевдониме она решила не говорить. Позже Людмила поинтересовалась у мужа: "Кто придумал такую для них форму - эту ужасную чёрную кожу?" И Никита ответил:

"Дзержинский, конечно. В 1921 году по его ходатайству правительство выделило ЧК 1 миллион 800 тысяч рублей золотом и они закупили за границей 60 тысяч комплектов кожаного обмундирования. Мне в Париже 242 пришлось этим заниматься. - Сделав паузу, он добавил, - голодающим они выделили в том же году всего 125 тысяч рублей в совзнаках".

Тогда Людмила удивилась тому, что её муж - почти член Советского Правительства, а явно дистанцируется от него.

----------------------

И вот сейчас, в своей постели, Людмила думала: "Когда она сможет рассказать об этом Грише". А то, что, не смотря на подписку о "неразглашении", она должна была ему всё рассказать - Людмила не сомневалась ни секунды.

--------------------------

А Григорий Лукьянович, тем временем, спал глубоким сном счастливого бывшего генерала, одержавшего пусть маленькую, но ещё одну победу - отбил нападение мерзавцев, да так удачно, что все остались живы.

Проснувшись к полудню, он не спешил вставать, а, лёжа в постели, обдумывал - чем ему заняться. Было решено сделать пешую прогулку по окрестностям и затем засесть за Манифест Коммунистической партии, который уже давно должен был быть прочитан; и то, что это не так - сильно раздражало Чарноту.

Позавтракав в буфете гостиницы, Чарнота вышел на улицу. Москва привокзальная уже была знакома ему и он решил свернуть с Каланчёвской площади на первую, приглянувшуюся ему улицу. Ей оказалась широкая, оживлённая улица название которой Чарнота никак не мог узнать. Он шёл 243 по ней и иногда делал попытки выяснить её название. Людей вокруг было много, но все они куда-то спешили и на вопрос Чарноты то пожимали плечами и пробегали дальше, то отвечали что-то, что Григорию Лукьяновичу никак не получались разобрать. Наконец он дошёл до здания из красного кирпича, явно старинной постройки, на углу которого был укреплён кусок фанеры, а на ней чёрной краской коряво выведено: "Стромынка 10".

"Ну вот, наконец-то определился: иду по улице Стромынка. Странное название, но какое русское!" - так размышляя, Чарнота пошёл дальше. Пройти удалось не далеко. Скоро он оказался в гуще толпы. Люди стояли молча и смотрели вперёд, видимо, на синие в звёздах купола церкви.

"И зачем её взрывать? Говорят будут строить дом отдыха или дом культуры. А что места мало что ли. Вон вокруг какие просторы, а им церковь помешала". Эту речь Чарнота подслушал, остановившись позади двух женщин по виду кухарок, или горничных. Протиснувшись дальше, Григорий Лукьянович уткнулся в цепь солдат, не подпускающих людей к месту готовящегося взрыва. За цепью прохаживался молодой человек в кожанке. Чарнота его сразу узнал - это был тот, который у вокзала в Петербурге помог ему пройти к памятнику царю. В голове Чарноты мелькнула дерзкая идея, которую он тут же начал материализовывать:

"Товарищ, - крикнул он, обращаясь к молодому человеку, - товарищ, вы меня не узнаёте?"

Молодой человек посмотрел на Чарноту, затем подошёл и через 244 головы солдат оцепления спросил:

"Да, я вас где-то видел, личность мне ваша знакома. А не напомните мне: где мы встречались?"

"Ну как же - в Петербурге у вокзала, помните; а можно мне к вам?" - спросил Чарнота, указывая пальцем на себя и собеседника. Тот подошёл ближе и громко заявил:

"Нет такого города - Петербурга, есть Ленинград" И скомандовал двум солдатам, между которыми стоял Чарнота:

"Пропустите!"

Те расступились и Чарнота оказался в привилегированном относительно других положении: не в толпе стиснутым, а на свободе.

"Вот, - указывая на церковь, сказал человек в кожанке, - на этом месте будет построен Дом культуры имени Ивана Васильевича Русалова - моего родного дяди. Настоящий был большевик. Из рабочих, сам добился всего: окончил университет, врачом стал. За дело рабочих жизнь отдал".

"А церковь-то зачем разрушать? Её люди строили. И красивая к тому же. Настоящий рабочий уважает труд других. Я думаю, ваш дядя не поддержал бы такое".

"Религия - это опиум для народа!" - с раздражением в голосе ответил тот. Но Чарноту понесло и он не мог заставить себя замолчать:

"Опиум, согласен, но вот вы, я думаю, водку пьёте, а это тоже опиум. Вы сделайте сначала так, чтобы люди сами перестали ходить в церковь. Она тогда сама и закроется. А разрушать - дело не хитрое. Ломать - не строить!"

"Чтобы построить новое, нужно разрушить старое!" - не сдавался молодой.

245 "Вот уж совсем не обязательно. Когда вы добьётесь того, чтобы здание церкви перестало быть культовым, в нём можно, например, музей открыть или ещё для чего приспособить, - наступал Чарнота. - Разрушать-то зачем? В России для любого нового строительства места хватит. Стройте не разрушая того, что ещё служит людям; иначе вы не власть, а вандалы какие-то, временщики".

"Партия постановила сносить церкви, а ты - контра, если осуждаешь её решения. Документы предъяви!" - пошёл в атаку молодой строитель светлого будущего. И тут так грохнуло, что земля под ногами ощутимо вздрогнула. Все увидели, как под куполами церкви образовалось облако дыма и пыли и они начали оседать на землю. Чарнота воспользовался удачным стечением обстоятельств и нырнул в толпу. Выбравшись из неё с другой стороны, он быстрым шагом направился в сторону площади "Трёх вокзалов", ругая себя:

"Вот уж чёрт, и нужно было тебе так нарываться?!"

Он пообедал в столовой и решил идти в гостиницу дочитывать Манифест. Поднявшись в свой номер, он извлёк из саквояжа красную книжецу и уселся с ней к столу.

"Мы видели уже выше, что первым шагом в рабочей революции является превращение пролетариата в господствующий класс, завоевание демократии", - прочёл он и задумался: "Греческое слово "демократия" переводится как власть народа. Марксисты считают, что если власть будет безраздельно принадлежать одному низшему и численно превосходящему все остальные классы общественному классу, то это и будет настоящей 246 демократией. А как же остальные люди - не народ что-ли? Хотя бы то же крестьянство, которого в России сейчас большинство, не есть народ?!" - Чарнота нервно рассмеялся, но продолжил размышления: "Учитывая, что в России сейчас пролетариата ничтожно тонкая прослойка, а пролетарий от станка, переведённый в управляющие, очень скоро переродится в чиновника, то получается, что "демократией" большевики назовут диктаторскую власть чиновников". Он откинулся на спинку стула, закатил глаза и стал хохотать так, что заколыхалась паутина, висевшая в дальнем углу потолка. Успокоившись, он продолжил чтение:

"Пролетариат использует своё политическое господство для того, чтобы вырвать у буржуазии шаг за шагом весь капитал, централизовать все орудия производства в руках государства, то есть пролетариата, организованного как господствующий класс, и возможно более быстро увеличить сумму производительных сил.

Это может, конечно, произойти сначала лишь при помощи деспотического вмешательства в право собственности и в буржуазные производственные отношения, т.е. при помощи мероприятий, которые экономически кажутся недостаточными, но которые в ходе движения перерастают самих себя и неизбежны как средство для переворота во всём способе производства".

"Ага, - сказал сам себе Чарнота, - я правильно догадался, что большевики отступили пока, введя свой НЭП. Это именно отступление и перегруппировка сил. Скоро начнётся новое наступление; обязательно 247начнётся. Им деваться некуда. Они по уши в крови. Николая Второго с его семьёй куда они дели? Нужно будет разузнать! И вот если они их убили, то уж точно - отступать им будет некуда. Да и без царской семьи к ним есть что предъявить. В общем, делаем вывод: нэпманам нужно прямо сейчас сворачивать свои производства, переводить всё в валюту и драгоценности, прятать всё это и ждать, что будет дальше. А лучше им вообще уезжать со своей родины: тут им жизни не дадут".

Закрыв книгу, Чарнота с удовлетворением хлопнул ладонью по обложке, встал, подошёл к кровати и в чём был, скинув только обувь, плюхнулся на неё лицом вверх. На потолке в месте, где должна была висеть люстра, в круге диаметром метра полтора сохранилась затейливая лепнина. Чарнота стал рассматривать её элементы: вот он разглядел маленьких купидончиков. Их было пять штук, расположенных по окружности. Вдруг один из них повернул голову и на глазах у Чарноты стал увеличиваться в размерах. Григорий Лукьянович от удивления принялся протирать глаза, а когда вновь взглянул на купидона, то обнаружил, что тот уже стоит перед кроватью, но в обличье ему знакомого молодого чекиста с револьвером в руке.

"Ага, - вскрикнул чекист, радостно скалясь, - попался, контра!"

Чарнота сунул руку под подушку, но его револьвера на месте не оказалось. Это ещё больше развеселило чекиста:

"Нечего оружие лапать! Нет его там", - и он продемонстрировал Чарноте его пистолет, засунутый в боковой карман кожаной куртки.

248 "Так, говоришь, что нам социализм не построить", - продолжал веселиться он. Чарнота взял себя в руки и с достоинством, спокойно, ответил:

"Построите, построите, конечно, но не пролетарский, а бюрократический. И он у вас лопнет, как только вам придётся жить в мирное время. Ваши вожди пуще всего будут бояться наступления мирного времени и потому постоянно будут стремиться разжигать войны везде, где только смогут".

"Не, - посерьёзнел молодой, - не будут они желать войны потому, что у нас люди заживут лучше всех в мире и все в мире захотят к нам присоединиться или жить по-нашему. И будут они у себя свергать буржуев, а мы им поможем".

"То есть войной пойдёте на тех буржуев!" - уточнил Чарнота.

В ответ чекист почему-то начал стучать рукояткой своего револьвера по металлической спинке кровати и Григорий Лукьянович успел отметить, что стуки эти какие-то глухие...

Чарнота проснулся от стука в дверь. Он вскочил, сунул руку в саквояж и вынул оттуда свой револьвер. Взвёл курок и на цыпочках подошёл к двери. Стук повторился. Чарнота молча ждал. За дверью зашаркали ногами и голосом Фёклы буркнули:

"Спит он что ли?" Григорий Лукьянович молчал. Наконец, послышались удаляющиеся шаги; тогда Чарнота открыл дверь и высунулся в коридор, держа револьвер на изготовку, но за дверью так, чтобы из коридора его невозможно было увидеть. Слева было пусто, а справа, метрах в трёх стояла Фёкла и смотрела в его сторону.

249 "Может помыться желаете?" - спросила она, угодливо улыбаясь своей детской улыбкой.

"А что, - облегчённо вздохнул Чарнота, - пожалуй, сделай-ка мне Аграфенушка, ванную и погорячей, а то я запылился что-то".

Та удовлетворённо кивнула головой и пошла исполнять просьбу "хорошего человека".

"Пять рублей отрабатывает", - усмехнулся про себя Григорий Лукьянович.

После ванной Чарнота ощутил себя бодрым и полным сил. Решив позвонить Людмиле, он спустился в холл. Там у стойки, отгораживающей портье от посетителей, дежурил уже другой человек и, на просьбу Чарноты позвонить, - добродушно кивнул, указав на аппарат, стоявший у стены в конце стойки.

С другого конца провода ему никто не ответил. Тогда он решил вернуться в номер и уже так засесть за Манифест, что уж точно - сегодня же закончить его чтение.

"И никакой кровати до окончания, - зарёкся Григорий Лукьянович, - а то снится чёрт знает что, после такого чтения".

Он вернулся в номер и засел за Манифест. И тут же ему пришлось прочесть такое, что заставило его отложить книгу и надолго задуматься. Там было написано:

"Эти мероприятия будут, конечно, различны в различных странах.

Однако в наиболее передовых странах могут быть почти повсеместно 250 применены следующие меры:

1. Экспроприация земельной собственности и обращение земельной ренты на покрытие государственных расходов.

2. Высокий прогрессивный налог.

3. Отмена права наследования.

4. Конфискация имущества всех эмигрантов и мятежников.

5. Централизация кредита в руках государства посредством национального банка с государственным капиталом и с исключительной монополией.

6. Централизация всего транспорта в руках государства.

7. Увеличение числа государственных фабрик, орудий производства, расчистка под пашню и улучшение земель по общему плану.

8. Одинаковая обязательность труда для всех, учреждение промышленных армий, в особенности для земледелия.

9. Соединение земледелия с промышленностью, содействие постепенному устранению различия между городом и деревней путём более равномерного распределения населения по всей стране".

И в Ленинграде, и в Москве на рекламных тумбах Чарнота видел самый привлекательный для массы крестьянства лозунг новой власти: "Фабрики - рабочим, земля - крестьянам". Вековечное чаяние русского крестьянина новая власть обещала осуществить - она обещала дать ему 251 землю для того, чтобы тот мог, наконец, хозяйничать сам и на своей земле. В гражданскую крестьяне только поэтому и вставали с оружием в руках на сторону большевиков. Были, конечно, у них опасения, что обманут, но лозунг "земля - крестьянам" делал своё дело. Помнил Чарнота и "Декрет о земле", экземпляр которого попался ему в руки, когда его кавалерийская часть стояла под Киевом. Тогда он уединился в крестьянской мазанке, выставил караул у двери и приказал никого не пускать. Прочитав Декрет несколько раз, он понял - крестьянство уйдёт теперь от белых к красным, а без поддержки самого многочисленного слоя населения России им в гражданской войне не победить. Так оно и получилось. И что же сейчас он видит? А видит он, что крестьянина в очередной раз обманули. Оставив его без земли в 1861 году, теперь его также её лишат - вся земля будет государственной, то есть распоряжаться землёй будет не тот, кто на ней работает, а чиновник; но ведь чиновник смотрит на мир иначе, чем землепашец. Более всех озадачил Чарноту пункт об учреждении промышленных и земледельческих армий. Уж кому- кому, а ему было известно, что такое армия.

"Армия - это командир и подчинённые. Для подчинённых приказ командира - закон, - размышлял Чарнота. - Переносить этот принцип отношений в сельское хозяйство есть убийство последнего. Если свободного землепашца сделают солдатом, а страну - казармой, то умрёт сначала хозяйство, а затем и страна, ибо страна держится хозяйством, а не наоборот".

Григорий Лукьянович встал из-за стола и подошёл к окну. За окном 252 суетились люди. Вот один бежит через дорогу и очень ловко уворачивается от машин и повозок. Бежит на трамвайную остановку, к которой медленно подходит трамвай. Успел, сел, поехал.

"Молодец! - похвалил Чарнота бегуна. - Одну задачу в жизни он решил успешно. Но вряд ли он даже догадывается, что на его пути уже готовят выстроить такие преграды, о которых он даже и не подозревает. И выстраивать эти препятствия будут люди - такие же, как и он. Мои отец и мать даже и не предполагали, что родили сына не для мирной, нормальной жизни, а для войны, то есть для жизни в условиях постоянной опасности. Хотели они такой жизни своему сыну? Нет, конечно! Однако, получилось так, как получилось. Могли они что-то изменить к лучшему в стране? Могли бы, если бы объединились с другими - также желающими этих изменений и знающими как их осуществить. Большевики и желали, и "знали" вот почему и опередили многих: они быстрее многих успели объединить больше всех людей для дела. Пусть это дело не получится, но они уже его делают, а я только ищу его. И вынужден находиться под властью людей делающих дело и уверенных в своей правоте. Их поддерживают другие - такие же уверенные. А я не имею поддержки, да и того, что можно поддержать - также не имею. Мои родители не сообщили мне этого потому, что сами не знали. Выходит, что я должен буду для кого-то выработать теорию дела по улучшению жизни граждан моей страны. А тот "кто-то" примет эту теорию и сообщит её другим. И все они, объединившись, начнут её осуществлять. А что получится в результате - покажет опыт. А по другому - никак".

253 Чарнота вернулся к столу и продолжил чтение:

"10. Общественное и бесплатное воспитание всех детей. Устранение фабричного труда детей в современной его форме. Соединение воспитания с материальным производством и т.д.

Когда в ходе развития исчезнут классовые различия и всё производство сосредоточиться в руках ассоциации индивидов, тогда публичная власть потеряет свой политический характер. Политическая власть в собственном смысле слова - это организованное насилие одного класса для подавления другого. Если пролетариат в борьбе против буржуазии непременно объединяется в класс, если путём революции он превращает себя в господствующий класс и в качестве господствующего класса силой упраздняет старые производственные отношения, то вместе с этими производственными отношениями он уничтожает условия существования классовой противоположности, уничтожает классы вообще, а тем самым и своё собственное господство как класса.

На место старого буржуазного общества с его классами и классовыми противоположностями приходит ассоциация, в которой свободное развитие каждого является условием свободного развития всех".

Забавно выглядело утверждение Маркса о "свободном развитии всех".Чарнота усмехнулся:"Это в армейских-то условиях все будут свободно развиваться?!"

Ещё смешнее выглядело утверждение о необходимости отдавать детей на воспитание государству.

254 "Да какая нормальная женщина-мать согласится отдать кому угодно своё дитя! Вот уж фантазёры!"

Чарноте вновь захотелось лечь на кровать, но он усилием воли заглушил в себе это соблазнительное желание и продолжил чтение:

"...вопиющее неравенство в распределении богатства...", - прочёл он.

"Лично я считаю: именно в этом главная причина всех социальных бед человечества, - продолжил свои размышления Чарнота. - Бедные объединяются против богатых, устраняют несправедливость и всё - дело сделано, живите дальше: трудитесь, творите, рожайте и воспитывайте детей, познавайте реальность. Разве этого мало? Конечно, через какое-то время вновь появятся богатые и бедные, но тогда ещё раз провести перераспределение богатства... Так и жить. И убивать друг друга не потребуется".

Чарнота встал из-за стола и заходил по комнате.

"Кажется, что может быть проще? Ан, Нет! Идут люди какими-то мудрёными тропами и в результате получается совсем не то, что желали: опять нет ни мира, ни справедливости, ни свободы. А что, собственно, такое "справедливость"?

Чарнота задумался, но ничего в голову не приходило, чтобы можно было ответить на этот вопрос. Он вернулся к столу и продолжил чтение.

"Вот тут идёт критика социальных теоретиков Франции, мол, они отстаивают "...вместо истинных потребностей, потребность в истине, а вместо интересов пролетариата - интересы человеческой сущности, интересы человека вообще, человека, который не принадлежит ни к какому 255 классу и вообще существует не в действительности, а в туманных небесах философской фантазии".

"Во-первых, - вступил в спор с марксистами Григорий Лукъянович, - что за хитрости такие: обвинять кого-то в том, что он отстаивает потребность в истине, а должен - истинные потребности защищать. А что такое "истина"? Сначала нужно дать определение понятия, а затем только начинать его обсуждение. Во-вторых, и я бы предпочёл защищать интересы человека вообще, а не только - пролетариата. Да, пролетариат - класс униженных и это благородно - вставать на его сторону, но если ввергнуть этих униженных ещё и в войну, то им будет хуже.

Да, драка у этих людей - творцов Манифеста, - стоит в их сознании на первом месте. Вот они пишут, критикуя буржуазный социализм. Плохо, мол, "...внушать рабочему классу отрицательное отношение ко всему революционному движению". Но если считать, что всякая социальная революция - это катастрофа, то внушать отрицательное отношение к катастрофам - это очень даже правильно и хорошо, а у этих людей всё наоборот: катастрофа - хорошо, а мирное спокойствие - плохо. Лично я не хочу воевать с пролетариатом и готов поделиться с ним всем, что имею. Я не хочу убивать отдельных представителей класса "рабочий пролетариат", а они натравливают его на меня - он нападает и мне приходится защищаться. Я был согласен поделиться с пролетариатом материальным богатством, а они хотят, чтобы пролетариат забрал у меня всё.

Они пишут: "Изобретатели этих систем, правда, видят 256 противоположность классов, так же как и действие разрушительных элементов внутри самого господствующего общества. Но они не видят на стороне пролетариата никакой исторической самодеятельности, никакого свойственного ему политического движения".

"Вот и я не вижу свойственного пролетариату политического движения, - согласился с критиками марксизма Чарнота. - Я вижу натравливание неимущих на имущих и они это обосновывают экономической необходимостью. Вот что они пишут:

"Так как развитие классового антагонизма идёт рука об руку с развитием промышленности..."".

"На самом деле - всё проще: когда рабочий приходит к капиталисту и продаёт свои способности к труду, то возникает антагонизм покупателя и продавца, а этот антагонизм существует столько, сколько существует человечество, ибо покупатель желает купить дешевле, а продавец продать дороже и так было и будет всегда, а не тогда, когда возникли рабочие и капиталисты, то есть не с появлением промышленности", - возразил Марксу Чарнота.

"А укорять людей за то, что те не хотят воевать, как это делает Маркс, когда пишет в своём Манифесте: "...они хотят достигнуть своей цели мирным путём" - корить за это - это значит быть социальным извращенцем, которому кровь нужна как вампиру, который без крови ближнего не может жить". - Чарнота представил себе этого бородача-Маркса, прильнувшего к шее дворянина и пьющего его кровь, да так, что 257 она стекает прямо по окладистой бороде его; представил и сплюнул прямо на пол, потом поднялся со стула и убрал плевок куском бумаги.

Вернувшись к столу, Григорий Лукьянович прочёл последние строки Манифеста:

"Коммунисты считают презренным делом скрывать свои взгляды и намерения. Они открыто заявляют, что их цели могут быть достигнуты лишь путём насильственного ниспровержения всего существующего общественного строя. Пусть господствующие классы содрогаются перед Коммунистической Революцией. Пролетариям нечего в ней терять кроме своих цепей. Приобретут же они весь мир", - и не задумываясь воскликнул, будто разговаривая с авторами Манифеста находящимися тут же - в его номере:

"Врёте: пролетариату, как и всем людям, есть что терять - свои жизни и жизни их детей, жён, стариков-родителей!"

И, подумав, он добавил: "Монстры вы - крови жаждете, ну да кто виноват как ни мы - русские дворяне. Это мы довели народ до того, что он готов пойти за монстрами и сам готов стать монстром. Я вам - враг, большевики, но я всё-таки вижу в вас людей и убивать вас буду только в том случае, если увижу, что вы покушаетесь на мою жизнь или на жизнь людей, которые мне дороги. Я буду искать другие пути решения социальных проблем". С этими словами он захлопнул красную книжецу и швырнул её в раскрытый саквояж, стоящий у стола. Книга туда влетела с 258 такой силой, что саквояж сам закрылся и даже был слышен при этом щелчок закрывшегося замка.

----------------------------

До вечера Чарноту не покидали мысли о коммунизме Маркса и Энгельса. И тогда, когда в номер к нему без стука вошла его Людмила, он размышлял, лёжа на кровати, о выдуманном ими диалектическом материализме:

"Если материя первична, а сознание вторично, то почему же человек, в какие-то моменты своей жизни, способен возвыситься над материей собственного тела?" - спрашивал он материалистов. А так как вопрос его оставался без ответа, то память услужливо предоставляла ему примеры из его военной практики, доказывающие, что в жизни не всегда материя первична. Что простой донской казак Петька, служивший у Чарноты вестовым и сознательно принявший на себя сабельный удар врага, защищая этим своего командира; этот донской казак опрокидывает материализм Маркса.

"Нет! Не только бытие определяет сознание, но и сознание - бытие", - успел сделать вывод из своих раздумий Григорий Лукьянович, когда над ним склонилось любимое лицо его женщины и любимые губы произнесли: "Гриня, а я - за тобой. Поехали ко мне, и доллары свои бери".

"Доллары всегда при мне", - прошептал Чарнота, обхватив двумя руками любимую голову и поцеловав её в крашенные губы; отчего на его губах остался отчётливый след.

259 "Ты хочешь меня познакомить с твоим мужем?" - спросил Чарнота, склонившись над умывальным тазом и водой из кувшина смывая с лица следы поцелуя.

"Нет. Никита уехал в командировку. Я только что его проводила. Поехали, поехали, машина нас ждёт внизу", - торопила Людмила.

-----------------------

Когда они уже мчались по московским улицам, Чарнота тихо, чтобы шофёр не услышал, спросил:

"А что это за машина, откуда она?"

"Из кремлёвского гаража", - ответила Людмила и продолжила разговор уже в квартире:

"Перед отъездом он мне всё-таки кое-что рассказал о нравах новых властителей. Там у них началась жестокая борьба за власть. Главный в этой борьбе Сталин - грузин. Вокруг него группируются люди особого склада. Теорию марксизма они используют как ширму, как предлог для победы над конкурентами эту теорию, якобы, искажающими. На самом деле они группируются по принципу личной преданности лидеру. В борьбе между евреем Троцким и грузином Сталиным победил грузин. Ты же знаешь - в России евреев не любят. И вот теперь, рассказал мне Никита, Сталин продолжает убирать из своего окружения всех тех, кто, по его мнению, может ему быть соперником в борьбе за власть. Эти тёмные истории: и со смертью Фрунзе, а теперь вот - Дзержинского, очень беспокоят Никиту. Он так боится этого грузина, что даже предложил мне вместе с ним бежать на 260 Запад. Я не согласилась. Он ведь такой, что ни на что не способен, кроме как бумажками шелестеть на своём письменном столе. Мне с ним там опять придётся на панель идти, а я не хочу".

Она замолчала, подошла к буфету и стала выставлять из него на стол вино, бокалы, тарелки, закуски, фрукты. Чарнота принялся ей помогать, но делал это механически, как будто в забытьи. Этот рассказ его очень заинтересовал и он продолжал обдумывать только что полученную информацию.

"Я так и знал: на основе столь слабой, противоречивой теории, на основе этого марксизма - толкового государства не построить, - наконец заговорил он. - Неизбежна реставрация монархии. Но если наследственная монархия научилась без драки передавать власть, то здесь неизбежна борьба. А победит тот, кто в этой борьбе ни перед чем не остановится. Мы, Люсенька, будем свидетелями рождения новой государственности. Я думаю, историки в будущем назовут эту государственность, скажем, "преемственная монархия". А? - Он явно был доволен своим выводом. - Если в России действительно происходит реставрация монархии, то в теории всё становится понятно, а, значит, и жить будет легче. И это меня радует".

Для Черноты было хуже всего жить в потёмках непонимания. И теперь он как бы очнулся от тяжёлого сна, повеселел и радостно стал расставлять по столу всё то, что подавала из буфета Людмила. Она заметила изменение настроений своего любовника и сама весело спросила:

261 "Чему ты Гриня, так радуешься?"

"Радуюсь я, Люсенька, просветлению в собственной голове, - ответил тот и добавил: - Давай сейчас сменим тему, - не будем омрачать наш праздник. Я всё хорошенько продумаю и потом тебе расскажу".

Она подошла к нему, обняла обеими руками за шею и два существа слились в одно. Когда губы их отстранились друг от друга, она сказала:

"Ты знаешь, когда ты меня целуешь, - там у меня всё сжимается, вибрирует".

Он понял про что она говорит - где это "там" находится и сказал:

"А у меня там всё растёт и просто рвётся наружу, чтобы войти к тебе туда".

Они оба засмеялись; засмеялись, предвкушая радости предстоящего им физического сближения.

"А ты знаешь, Люсенька, я кое-что придумал новенького и даже название у меня есть этому", - сказал Чарнота и взглянул на женщину так, что она смутилась и опустила глаза.

"А название такое, - продолжил Чарнота, - название "обоюдный минет"".

"О, мне знакомо только последнее слово из французского лексикона", - смущённо сказала Людмила.

"Почему французского? Это же итальянское слово", - удивился Чарнота.

"Да бог с ними - со словами. Такая форма любви предполагает 262 абсолютно чистые тела. Поэтому, Гришенька, я иду готовить ванну, а ты побудь здесь. А чтоб не скучал - вот тебе советская газета "Правда" - почитай. И, надеюсь, что аппетит у тебя от такого чтения не испортится", - с этими словами, ласково улыбнувшись любимому мужчине, Людмила удалилась.

Григорий Лукьянович раскрыл газету. На первой странице он прочёл сообщение о том, что в Москве закончил свою работу "Объединённый пленум ЦК и ЦКК ВКП(б)". Там обсуждались прошедшие выборы в Советы, которые, якобы, упрочили пролетарскую диктатуру. Чарнота усмехнулся:

"Какие могут быть выборы при диктатуре?!"

"И в деревне у них выборы прошли успешно, - сделал вывод из прочитанного далее Чарнота. - Беднота и середняки усилили свою политическую активность. Идёт явное противопоставление их богатым крестьянам - "кулакам", как они их называют", - отметил Григорий Лукьянович.

"Понятие "пролетарская демократия" в условиях "диктатуры пролетариата", о которой писала газета. Чарнота воспринял как уловку новой власти:

"Они продолжают именовать "властью народа", то есть демократией, власть чиновников, пусть даже вышедших из пролетарской среды. Хитрецы!" - сделал он вывод.

А когда он прочёл, что у них "Коммунистическая партия руководит 263 диктатурой", то ещё более развеселился:

"Что же это за диктатура, которой кто-то руководит?!"

Вычитал он в этой же газете и подтверждение своим выводам, что НЭП они скоро прихлопнут. И тут же на него нахлынули размышления: "Если для них враги "нэпманы, кулаки и буржуазная интеллигенция", то новая экономическая политика, введённая их почившим вождём - Лениным, скоро будет свёрнута. Как закрыли они газету под названием "Новая Россия", так и НЭП они прекратят. И никто ничего им противопоставить не сможет, ибо они считают, что в стране должна быть только одна политическая партия - их партия, партия государственных чиновников".

Его раздумья, о только что прочитанном, прервала Людмила.

"Ванна готова и я думаю, что мыться нам нужно идти вместе, - сказала она и после небольшой паузы добавила, - удобней: ты мне спинку потрёшь, я - тебе".

От этих слов у Чарноты перехватило дыхание. Услужливое воображение тут же предоставило ему картинки совместной помывки, а "мужское достоинство" отреагировало адекватно. Чарнота заёрзал на стуле, пытаясь найти такое положение, чтобы этот мужской "бес" в штанах не поставил его в неудобное положение перед любимой женщиной.

"Когда же оставит меня этот мощный инстинкт? - Спросил он сам себя, а вслух сказал: "Никогда ещё не мылся вместе с женщиной".

"О, да ты у меня совсем мальчик! Только у мальчиков в вопросах 264 отношений полов имеется много такого, что им предстоит сделать впервые", - радостно воскликнула Людмила, подошла к Чарноте и, поцеловав его по-отечески в лоб, кокетливо добавила: "Люблю мальчиков!"

В ванной комнате она разделась первой и уселась в горячую воду. Он, наблюдая как она заносит ногу (а ей пришлось это делать не раз, чтобы приучить тело к несколько повышенной температуре воды), чтобы вступить в ванную, возбудился ещё больше. Преодолев смущение от того, что кто-то пристально рассматривает его - почти пятидесятилетнего и голого, он вошёл вслед за ней. Их взгляды встретились. Её восхищённые глаза просто источали влюблённость.

"Это так удивительно, Гриша, в сорок с лишним лет у тебя мужская реакция, как у мальчика. Ну и повезло же мне", - сказала она, опускаясь в ванную всем телом и увлекая его за собой. Когда он уселся в воду, она взяла руками его ногу и прижала её ступней к вожделенному женскому месту. Горячая вода не позволила ему ощутить контраст температур, но жёсткость её лобковых волосиков он почувствовал. Положив голову на край ванны, он закрыл глаза и отдался ощущениям. Они лежали молча в горячей воде и привыкали к ней. Наконец, она зашевелилась и он понял, что его ногу трут мыльной мочалкой. Помыв одну ногу, она занялась другой. Он, как послушный ученик, проделал с её ножками то же самое и в очередной раз удивился их миниатюрности.

"Ну, если я мальчик, то ты девочка. - Сказал он. - У тебя ножки ребёнка".

265 Когда с ногами было закончено, она поднялась во весь рост. При этом вид её женских пропорций так возбудил Чарноту, что он взмолился:

"Мне нужно мыться с тобой с завязанными глазами, иначе я просто истеку своей семенной жидкостью", - сказал он, продолжая снизу вверх любоваться крутизной её бёдер.

"Милый, да я тебе сейчас помогу, поднимайся-ка".

Он встал также во весь рост, а она опустилась перед ним на колени и то, что она дальше проделала с ним, запечатлелось в его памяти как один из светлейших мгновений его жизни. Она действовала ртом и руками, да так, что разрядка наступила очень быстро. Чтобы не упасть от сладостных конвульсий, содрогавших его тело, он облокотился о стену и так и стоял с закрытыми глазами, а когда открыл их, то увидел Людмилу, которая рукой равномерно рассредоточивала по всему лицу сгустки спермы, большую часть которой она приняла на грудь и подбородок.

"Я делаю маску, - сказала она и в её голосе слышалось явное удовлетворение. - Все нормальные женщины об этом мечтают, а многим только мечтать и остаётся. А сперма у тебя вкусная".

Сказанное обрадовало его, и он рассмеялся.

"Не смейся, Гриша, это очень серьёзно", - сказала она тоном учительницы. Эти слова ещё больше развеселили его, но он, чтобы её не огорчать, подавил в себе желание от души расхохотаться.

"Вкус спермы,- продолжала она свои учительские наставления, - очень отчётливо характеризует мужчину. Женщина, которой приятен вкус конкретного мужчины, может смело идти за него - он создан для неё".

Когда он мочалкой натирал её спину, а его гениталии касались её ягодиц, он почувствовал, что снова возбуждается. Чтобы отвлечься, он 266 стал вспоминать то, что прочёл в газете "Правда" и это помогло - эрекция погасла, что опять развеселило его. "Как много в жизни смешного", - подумал он.

После помывки они закусывали и разговаривали на бытовые темы.

"Никита советует тебе не менять все доллары сейчас. Он говорит, что правительство готовит денежную реформу, а, значит, кто-то может потерять всё. Большевики не знают других реформ, кроме конфискационных. Так что держать свои сбережения в совзнаках - глупо", - сказала Людмила.

"Сделаем как он советует. Пусть эти деньги, - и он достал матерчатый жгут, который завязывал на поясе в опасные моменты, и в котором были завёрнуты семь тысяч американских долларов. - Пусть они будут у тебя. Я уже тебе говорил, что планирую пожить и поработать у людей, называющих себя "толстовцами"".

"Да, я слышала, что Лев Николаевич Толстой не только "Войну и мир" написал, но ещё придумал какую-то новую религию и назвал её "непротивлением"", - сказала она.

Чарнота обрадовался:

"Ты Люсенька, просто уникум какой-то. Женщина, а так много знаешь!" - воскликнул он.

"Я - женщина не обременённая семьёй", - сказала Людмила и Чарнота услышал в её голосе грусть.

"Ну и что из того - многие женщины живут без детей, а заняты только собой: шмотки, шпильки, бирюльки, танцульки. А ты - нет, ты головой 267 работаешь. У тебя голова не только для шляпок", - он подумал и добавил:- И мы с тобой такое дело сделаем, что если уж и есть там - за чертой этой жизни что-то, то это "что-то" обязательно зачтёт тебе такие дела".

"Ты о чём, Гриша?" - не поняла Людмила.

"Я Люсенька, о том, что Россия наша вляпалась в такую историю, что без нас ей из неё не выпутаться. Она просто погибнет - не станет России, как не стало Великой Римской Империи".

Вот ты о чём. Да я уж лучше детей бы растила, чем Россию спасать".

"Ответь мне на такой вопрос, Люсенька. Стала бы ты рожать ребёнка, если бы точно знала, что он умрёт преждевременно и мучительной смертью?" - спросил Чарнота.

"Нет, конечно, зная, что мой ребёнок обречён, я бы рожать не стала", - не колеблясь ответила Людмила.

"Ну, вот, - с удовлетворением произнёс Чарнота, - справедливый социальный порядок на Земле ещё не установлен. Опыт большевиков, я уверен, закончится провалом. Рождённые сейчас, обречены на тяжелейшие страдания; в этом я также уверен. Мы с тобой займёмся устранением причин ожидаемых несчастий. Хоть мы и не для своих детей будем стараться, а для детей всего мира, но ведь это же благородно и достойно человека. Так что ты станешь мамой для всех детей мира, если сообща мы с тобой сумеем устранить хотя бы некоторые причины, которые их губят. 268 Кроме того, нам выбирать не приходится. Как случилось - так случилось: и ты, и я - бездетные, и это позволит нам сосредоточиться на главном - будем спасать Россию. И уж лягушатами, сгинувшими под большевистским сапогом, мы точно не станем, а многим многодетным матерям и их детям в современной России этой судьбы, я чувствую, не избежать.

А детей рожать у наших баб получается хорошо. Это дело естественное и доступно многим. Я знал одну, так она девятерых парней родила. Сколько из них в этой социальной круговерти до старости доживёт?" - Вопрос остался без ответа. - Не позавидуешь, если вдруг ей придётся похоронить всех. Или даже не хоронить, а просто - она их всех переживёт. Так что, давай-ка мы потрудимся с тобой на благо потомков, чтобы им детей своих хоронить не приходилось. Дело наше не естественное для современного человека и потому сложное, и потому мало кто за него берётся. Что скажешь?" - Чарнота замолчал в ожидании ответа.

"Да, конечно, Гришенька, если мы сумеем такое сделать, то я согласна прожить жизнь не имея своих детей. Но...", - на полуслове она прервала свою речь, и больше к этому вопросу они не возвращались.

-----------------------------------

После ужина они улеглись в постель и Людмила, постанывая, не переставала восхищённо шептать: "Какой он у тебя большой и как же я его люблю. Почти также, как тебя".

"Вот это да, - мысленно воскликнул Чарнота, - она разделила меня на две части и сделала этот отросток - главным", - подумал так, но ничего не сказал.

--------------------------------

Чарнота выписался из гостиницы и переехал к Людмиле. Они ещё неделю жили вместе, как счастливые молодожёны: гуляли по Москве, пили хорошее вино, ели вкусную еду, купленную в коммерческих магазинах и на рынках сельхозпродукции во множестве функционирующих в то время в столице; и любили, любили, любили друг друга. Семь дней пролетели как 269 одно мгновение. За это время Григорий Лукьянович всё-таки успел полностью посвятить Людмилу в свои планы. Он уже не сомневался, что сумеет разобраться в ситуации, сумеет разработать теорию вывода России из кризиса и изложить всё это на бумаге. Его волновало отсутствие молодых преемников, то есть людей, которым бы можно было передать плоды своей деятельности с тем, чтобы те продолжили их с Людмилой дело. Вот этими опасениями он и поделился со своей возлюбленной и теперь уже - соратником. Она его успокоила и заверила, что обязательно найдёт такого молодого человека.

Миновали счастливые семь дней; семь дней их семейного счастья. Чарнота стал готовиться к переезду к "толстовцам". Он купил две пары сапог - кирзовые и резиновые (отдавая ему кирзовые сапоги, продавец гордо заявил: "Скоро вся армия в них переобуется"), плащ (не чета английскому, но тоже хороший), рабочую пару (штаны и куртку), а Людмила подарила ему отличный свитер - тёплый, мягкий, с большим воротом, который, если его свернуть, нежно окутывал шею и создавал впечатление, что находишься в тёплой постели в объятьях любимой женщины; если же не сворачивать, то длина ворота доходила до лба. Свитер успел впитать её запахи. Последний факт Чарнота отметил, когда, по просьбе Людмилы, примерял подарок.

------------------------------------

Путь до коммуны "толстовцев" оказался прост. Григорий Лукьянович нанял извозчика. Назвал адрес и тот сразу спросил пассажира, уточняя:

"Это - к непротивленцам, что ли?"

270 Чарнота сначала не понял, что спросил извозчик, но после того, как тот пояснил: "К непротивленцам, ну - к этим, которые каждого принимают, кормят и отдают всё что попросишь у них. Такой вот ненормальный народ", - обрадовался, что проблем с переездом с таким извозчиком у него не будет. Поудобней усевшись в пролётке, он подтвердил:

"Да, да, любезный, именно к ним и вези меня".

Ехали они долго - часа четыре. Когда каменные городские дома перестали им встречаться, а пошли леса, поля, разграбленные дворянские усадьбы и ничуть не изменившиеся с царских времён крестьянские избушки, извозчик остановил лошадь, сошёл с пролётки, расстелил прямо у дороги коврик и совершил послеполуденный намаз. Когда же возница уселся на своё место и тронул вожжи, Чарнота спросил:

"Кто же ты по национальности, татарин, наверное?"

Извозчик подтвердил правильность догадки своего пассажира, а тот продолжил расспросы:

"Не признаёшь Иисуса Христа?"

"Почему не признаю, признаю - он посланник Аллаха", - ответил извозчик.

"Да откуда тебе это знать: чей он посланник? Тебя что, никогда в жизни не обманывали что ты веришь во всё, чего тебе наговорили в детстве: и в Аллаха, и в пророков, и в то что над нами семь твёрдых 271 сводов?!" - возмутился Чарнота.

Татарин посмотрел в небо и сказал: "Может и семь".

"Ну а обрезание? Зачем вы творите это со своими детьми? Им же больно! И, кроме того, ведь ты же мужик взрослый не одну бабу в жизни поимел, наверное. И неужели не понял, что обрезанный член хуже входит туда, куда ему надлежит войти в нужный момент и быстро?!"

Извозчик молчал, видимо, не совсем понимая, что имеет в виду этот необычный пассажир. Чарнота перебрался к нему на облучок и стал объяснять:

"Вот смотри. - И он поднял указательный палец левой руки. - Это твой член. И он должен войти в дырочку женскую, телесную. А у неё там в данный момент всё закрыто и сухо. Члену нужно будет туда проникнуть, - Чарнота для ясности, подыскал синонимы последнему слову, - влезть, запихнуться. Его бы нужно чем-нибудь смазать, чтобы легче пошло; вазелином, например. Ну, а если головка члена шкуркой закрыта (какую вы обрезаете), то и вазелина не нужно - головка в женщину уходит, а шкурка остаётся - залупается. Шкурка же, как чулок, скатывается на члене. Понял?"

Чарнота большим и указательным пальцами правой руки образовал дырочку, а указательный левый стал в неё вводить. Однако, даже такое предметное объяснение для татарина, видел Чарнота, оказалось явно недостаточно.

"Ну, хорошо, остановись", - извозчик не сразу понял, что требует 272 пассажир и поэтому Григорию Лукъяновичу пришлось повторить:

"Останови телегу, я тебе говорю!"

Возница выехал на обочину дороги и остановился. Чарнота встал во весь рост и расстегнул штаны. Извозчик удивлённо взглянул на него снизу вверх, но промолчал, ожидая - что будет дальше. Достав свой половой член, Григорий Лукъянович продемонстрировал мусульманину как шкурка, закрывающая головку члена, задерживается в дырочке из пальцев в то время, как головка без задержки проходит дальше.

"Понял?!" - спросил Чарнота.

Извозчик явно боролся с собственным смущением, но всё-таки утвердительно кивнул. Чарнота закрыл головку члена кожаным мешочком, природой предназначенным для этого и добавил, к основному аргументу, дополнительный:

"Твоя головка постоянно трётся об одежду, и её чувствительность очень скоро притупится или уже притупилась. У тебя скоро и стоять перестанет!" - сказал он напоследок и надел штаны.

Они ехали и молчали. Проплывали мимо засеянные пшеницей и рожью готовые к уборке поля.

Солнце клонилось к закату, когда они въехали на территорию усадьбы толстовской коммуны "Жизнь и Труд" - несколько деревянных добротных домов, один из них двухэтажный, и надворные постройки. Людей не видно было.

"Наверное все на работах", - подумал Чарнота.

273 "Любезный, останови-ка вон у того большого дома", - попросил он извозчика, пальцем указав ему на двухэтажное строение.

Расплатился Григорий Лукьянович щедро. Он удвоил ту сумму, на которую они договорились вначале поездки. Получая деньги, татарин удивлённо вскинул брови, но Чарнота его ободрил словами:

"Бери, бери - это тебе за обратную дорогу. Врят ли в этих краях подвернётся пассажир до Москвы. Так что бери и спасибо, что подвёз. Прощай, мусульманин и не поминай лихом. Я ничего против вашей религии не имею. Вот только думаю: как бы сделать так, чтобы люди разумно и по доброму жили между собой".

С этими словами он хлопнул ладонью по крупу лошади и та пошла, увозя ещё одного встреченного Чарнотой на своём жизненном пути человека; с которым у него, по всей видимости, больше дороги не пересекутся никогда.

"Не пересекутся и хорошо, - рассудил он сам с собой. - А то, возможно, этот татарин меня за психа принял".

Сложив свои вещи на крыльце дома, Чарнота огляделся: "Никого". Издалека доносились петушиные крики и клохтанье кур. Взяв с собой только саквояж, Чарнота направился в сторону, откуда доносились эти звуки. Птичник толстовцы выстроили метрах в ста от большого дома, но находился он за конюшней и потому, стоящему у дома человеку, его видно не было. Обойдя конюшню, Чарнота увидел площадку, а на ней - несколько длинных, сколоченных из досок, жёлобов в которые молодая женщина из ведра сыпала зерно, а куры с обычным для них гомоном жадно клевали, причём каждая пыталась отхватить у соседки её порцию. Петух 274 прохаживался в стороне с гордо поднятой головой и при появлении постороннего подал своим подопечным сигнал опасности. Женщина подняла голову, улыбнулась незнакомцу и сказала:

"Осторожно, этот петух у нас клювачий".

И действительно, сделав ещё несколько шагов в сторону женщины, Чарнота увидел, что петух готовится к нападению. Не упуская его из виду, Чарнота спросил:

"А где я могу видеть Агафонова Клима Владимировича?"

"Да они все в поле - дальнюю рожь убирают. Будут к вечеру", - не переставая улыбаться, ответила молодая птичница. - Подождите их в доме. Я сейчас закончу кормить птицу и провожу вас в комнату для гостей".

"Ну, что же, тогда я пошёл, - улыбаясь в ответ, сказал Чарнота, - а то ваш петух уже готов мне дырку в черепе проделать".

Григорий Лукьянович вернулся к дому и на ступеньках крыльца устроился ждать. Ждать пришлось не долго. Птичница подошла к Чарноте и протянула ему руку:

"Елена Петровна, - представилась она, - бывшая учительница, а вот здесь за птицей ухаживаю, да по хозяйству хлопочу. Скоро, правда, и у нас детишки подрастут, так ещё и учительствовать буду", - сказала она с неизменной улыбкой на лице.

"Тёмкин Евстратий Никифорович, - в свою очередь представился Чарнота. - Вот хочу к вам в коммуну попроситься. Примите?"

"Мы никому не отказываем", - ещё более широко заулыбалась 275 женщина, взяла за ручку саквояж и сказала:

"Пойдёмте, я вам покажу, где вы поселитесь".

Дом был совсем новым. Ещё не выветрился запах свежеструганных досок. А когда по лестнице они поднимались на второй этаж и шли по коридору к двери комнаты для гостей, то Чарнота отметил добротность постройки - ни одна ступенька, ни одна половица даже не скрипнули под их ногами.

Большая комната с двумя окнами была пуста. Только три матраса, набитые сеном лежали на полу в разных местах, да радиаторы водяного отопления, установленные под подоконниками - вот и вся "мебель".

"Устраивайтесь. В матрасах сено свежее, я только вчера его заменила - сказала бывшая учительница, опуская саквояж на пол. - Скоро и наши будут. Поужинаете с нами?"

"С удовольствием", - улыбнувшись в ответ на предложение, согласился Чарнота.

Птичница удалилась, а Чарнота принялся благоустраивать свою постель: под матрас в голову он поставил саквояж. Развернул плащ и предполагал приспособить его вместо одеяла. И тут сквозь шорох набитого в матрас сена ему показалось, что за окном он слышит, доносившуюся из далека, песню в исполнении целого хора людей. Он прислушался:

"Мы с телеги ноги свесили,

Сердце радостно дрожит...", - эти слова пропел мужским баритоном одиночка - запевала. За 276 ним грянул хор, но слов, видимо припева, было не разобрать. И вновь баритон поведал всем:

"Босоногие, беззаботные,

В этот день голубой

Мы с природой лучезарною

Прозвеним одной струной".

"Вот они как весело тут живут, - подумал Чарнота, - босоногие и беззаботные. Посмотрим, посмотрим - на какие позиции им удалось выйти".

С этими мыслями он спустился на первый этаж и вышел на крыльцо дома. На дворе стояли три телеги. Люди уже с них слезли и расходились по домам, весело между собой переговариваясь. Клима Владимировича Агафонова Чарнота увидел сразу. Тот ещё сидел на первой телеге и о чем-то беседовал с возницей. Люди с интересом всматривались в нового человека и от этого излишнего внимания к своей персоне, сразу такого количества людей, Григорию Лукьяновичу было несколько не по себе. Тот способ возвращения на свою родину, который он избрал, предполагал нахождение в тени. Он должен был быть незаметным, ничем не привлекательным элементом серой человеческой массы; а тут - такое внимание. Вот почему Чарнота не стал дожидаться, когда Агафонов закончит разговор и, находясь ещё даже в нескольких метрах от телеги, окликнул его:

"Здравствуйте, Клим Владимирович!"

Чарноту удивила и обрадовала та неподдельная, искренняя радость, 277 которую выказал Агафонов, как только обернулся и узнал того, кто с ним здоровается.

"Ба, Евстратий Никифорович, да как же я рад вас снова видеть! Очень, очень рад, что вы исполнили своё обещание и приехали к нам!" - заговорил Агафонов, соскочив с телеги и, протянув обе руки перед собой, быстро зашагал навстречу Чарноте. Ухватив двумя руками правую руку гостя, он засыпал его вопросами:

"Надолго к нам? Неужто и потрудиться с нами готовы? Или только литературу Льва Николаевича приехали изучать?"

Чарнота был доволен такой тёплой встречей. А к Агафонову ещё в поезде он ощутил необъяснимую симпатию. А сейчас, когда он видел, что этот человек также симпатизирует ему, очень обрадовался возможности заполучить в России нового друга.

"Я, Клим Владимирович, приехал к вам работать, но материалы Толстого изучать также намерен. Я должен понять чего хотел Толстой и почему его идеи не получили в России более мощной поддержки и проиграли большевистским. С литературой вы обещали помочь. Помните?"

"Ну, как же, конечно. Всё, чем располагаю, отдано будет в ваше распоряжение. Изучайте! Может быть и меня в толстовстве просветите. А то я, признаюсь, плаваю в теории. Есть вещи, которые и не понимаю, и не принимаю. Но Лев Николаевич - мой учитель и этот факт, подтверждается опытом моей собственной жизни последних, наверное, пятнадцати лет.

Вы уже с жильём устроились?" - спросил он, неожиданно поменяв тему 278 и, наконец, отпустив руку Чарноты.

"Да вот - в этом доме на втором этаже", - сказал Чарнота, кивком головы указав на двухэтажное здание.

"Хорошо, там на первом этаже у нас столовая и, как бы, клуб. Мы все там собираемся..." - Агафонов прервал свой рассказ и обратился к птичнице, как раз проходившей мимо:

"Леночка, а во сколько у нас сегодня ужин будет?"

"Через час, Клим Владимирович", - ответила та.

"Ну вот, мы за час приведём себя в порядок, искупаемся в пруду. Хотите искупаться?" - Чарнота отрицательно покачал головой.

"Вобщем, через час встретимся в столовой", - сказал Агафонов и отправился купаться.

Григорий Лукьянович вошёл в дом, но не повернул направо - к лестнице, ведущей к его комнате, а открыл дверь прямо перед ним находящуюся. В большой комнате (раза в три большей, чем та, в которую его поселили) стояли два длинных стола. Под столами ровно в два ряда находились табуретки, явно сработанные местными умельцами. Елена Петровна и седой старик расставляли миски на столы. Чарнота предложил свою помощь и тут же получил задание от хозяйки принести воды из колодца. Но, спохватившись, она сказала, что он не знает ещё где у них расположен колодец и потому она сама сходит за водой, а он пусть здесь расставляет миски.

"А по сколько штук ставить?" - спросил Чарнота и тут же получил 279 ответ:

"А сколько табуреток под столами - столько и мисок должно стоять на столах. Где брать миски и всё остальное - Иван Гаврилович вам покажет".

Таким образом Чарнота узнал по количеству табуреток и мисок, что в настоящее время в толстовской коммуне "Жизнь и Труд" живёт и трудится двадцать пять человек.

За хлопотами час прошёл незаметно. К назначенному времени на столах стояло 26 мисок и столько же кружек, лежало 26 ложек. На каждом столе на трёх больших блюдах красовались горкой огурцы; на специальных нарезных досках - караваи хлеба, наполовину нарезанные, а рядом с ними - по большому (на два вердра, не меньше) самовару с заварными чайниками наверху. Каша - перловка в двух чугунах (по одному на каждом столе) исходила аппетитным паром. Сливочное масло на тарелках, желтоватыми оплавленными комьями, манило проголодавшийся народ.

Последнее, что попросила Чарноту сделать Елена Петровна перед ужином, так это наколоть сахара. Выдав ему трёх килограммовую головку и топор, она указала место, где всё было приспособлено для колки сахара - берёзовый чурбачёк, очищенный от коры, стоял в большом металлическом протвине с высокими бортами (это, чтобы кусочки сахара не разлетались по полу, а оставались в протвине). Выполнив задание и наполнив четыре миски колотым сахаром, Чарнота расставил их по два на каждый стол.

Коммунары приходили, брали свои миски, накладывали в них кашу, сдабривали её маслом и садились есть - каждый на своё место. Чарнота 280 наблюдал: люди все весёлые и доброжелательные; вот молодой человек нечаянно толкнул уже в возрасте мужика с окладистой бородой - извинился, улыбнулся. Сквозь бороду ответную улыбку мужика Чарнота не увидел, а вот глаза - весёлые так и лучились добротой. Мужик не испытывал ни малейшей неприязни к толкнувшему его - это было очевидно. Вот девушка подошла к самовару, чтобы налить себе чаю, но её опередили два мужика. Так те расступились и дали возможность девушке первой налить чай.

Пришёл Агафонов, неся, перевязанную бечевкой, стопку книг. Глазами отыскал Чарноту и рукой поманил его к себе.

"Вот, Евстратий Никифорович, это всё что у меня оказалось сейчас в наличии. Но будет ещё. В городе у меня есть человек, у которого, можно сказать, есть весь Толстой. Я бы сказал, что он располагает академическим собранием сочинений Льва Николаевича. Завтра я повезу молоко в город и заеду к нему".

"Спасибо, Клим Владимирович, - обрадовался Чарнота, - книг уже много и это меня радует".

"А меня радует то, что я встретил человека получающего удовольствие от умственной деятельности, - сказал Агафонов, и наклонившись к самому уху Чарноты, тихо добавил:

"Очень мало, к сожалению, таких людей".

После ужина никто не расходился. Посуду со столов убрали, оставив только самовары, масло, сахар и хлеб. Агафонов представил гостя 281 коммунарам и все радостно его приветствовали: кто жестом, кто улыбкой, а небольшого роста, жилистый мужичёк с большими добрыми глазами подбежал к Чарноте и долго тряс его руку, приговаривая:

"Добро пожаловать, добро пожаловать, оставайтесь с нами. У нас хорошо!"

Затем встал и заговорил молодой мужчина, чисто выбритый и с галстуком. Он рассказал какие работы ждут коммунаров завтра и попросил подходить к нему и делать заявки: кто чем пожелал бы заняться. Чарнота узнал от Агафонова, что это Маурин Борис Васильевич: "Наш неформальный лидер", - сказал тот.

"Почему неформальный?" - удивился Чарнота.

"Потому что у нас нет ни главных, ни подчинённых - все равны. И дело делаем добровольно и с радостью. Никто никому ничего не приказывает".

Чарнота скрыл скептическую улыбку и подумал: "Игра всё это. Очень скоро нужда в формализации лидерства отчётливо себя проявит и будет избран "председатель", "голова" или ещё какое-нибудь название придумают для главаря".

Но вслух он своих мыслей не высказал, а спросил:

"Мне-то куда записаться?"

"У вас есть три дня: гуляйте, смотрите, спрашивайте", - сказал Агафонов.

"Нет, я хочу на работу. А свои три дня я возьму потом. Так можно?"

"Конечно, я скажу об этом Маурину. Запишитесь-ка вы в косари. 282 Завтра неудобья косить собираются - идите к ним".

Чарнота не умел косить, но промолчал об этом и был записан на завтра в косари. Для косарей сбор был назначен в 5 утра в столовой и поэтому Чарнота, прихватив принесённые для него Агафоновым книги, отправился к себе, несмотря на то, что коммунары ещё и не думали расходиться. Столовая превратилась в клуб и все, разбившись на группки, продолжали обсуждать какие-то свои дела.

Поднявшись к себе, Чарнота попытался начать чтение толстовских сочинений и открыл первую, верхнюю в стопке, книгу. Смеркалось. Название первой работы Л.Н.Толстого "Что такое религия и в чём сущность её?" он сумел прочесть сразу, так как оно было напечатано крупным шрифтом. Чтобы начать читать текст, ему пришлось подойти к окну и, всё равно, он с трудом разобрал слова:

"...только религия даёт разумному человеку необходимое ему руководство в том, что ему надо делать и что надо делать прежде и что после".

Григория Лукьяновича эти слова неприятно поразили тем, что они были первыми и сразу же вызвали у него, как читателя, протест. Начинать чтение Льва Николаевича с возражений против его высказываний было неприятно. Но военный опыт Чарноте подсказывал: не прав Толстой.

"Религиозно верующие люди хорошо идут в атаку, так как религия помогает им преодолеть страх смерти, но в то же время та же религия мешает им воевать изобретательно; у них инстинкт самосохранения 283 притупляется и они жертвуют собой тогда, когда этого и не нужно совсем, когда можно ловкостью, хитростью, изворотливостью избежать гибели. Особенно ярко это отрицательное качество религиозного сознания проявлялось у мусульман", - так начал свои размышления Григорий Лукьянович. Было у Чарноты в его кавалеристском соединении несколько мусульман. Атака - не атака, а во время молитвы ничего их больше не интересует, пока дань своему Аллаху ни отдадут. В Стамбуле он на таких насмотрелся - молятся там, где их нужда застала. У них молитва - это святое и когда они молятся - они, как тетерева на току, ничего не видят и ничего не слышат - режь их тут же, как баранов. - Чарнота отложил книгу и продолжил размышления. - Религия (любая) - это обязательно вера в какое-то всемогущее сверхсущество. Лично мне для жизни нет надобности верить в существование этого существа. Есть оно или нет - я не знаю. А вот если я буду считать что есть, то и заботиться буду прежде всего о том, как бы получше угодить этому существу. Со всякими трудными жизненными вопросами я буду обращаться к нему, вместо того, чтобы самому осмыслить собственное положение и принять решение что делать. Вот и получается, что человеку невозможно быть разумным и религиозным одновременно, ибо в жизни бывают моменты, когда именно религией и ограничивается разум человеческий".

Григорий Лукьянович лёг на свой сенной матрас. Аромат свежего сена тут же окутал его, и он не заметил, как уснул.

284 Тревожная военная жизнь выработала в Чарноте способность спать ровно столько, сколько позволяло дело, которым он в данный момент занимался.

... До атаки оставалось два часа; Григорий Лукьянович ложился, засыпал и просыпался именно в нужное время. У него внутри появился какой-то будильник, который работал безотказно и будил хозяина тогда, когда тому было нужно.

Вот и сейчас Чарнота проснулся, встал, подошёл к окну и увидел забрезживший рассвет. Когда же он ошупью спустился в столовую - появилась возможность взглянуть на часы, подойдя к керосиновой лампе, стоявшей зажжённой на одном из столов. Оказалось, что время как раз 4 часа 45 минут - пора вставать.

На столе уже стояли две кринки с молоком, кружки и лежал нарезанный хлеб. Однако, в комнате никого не было. Чарнота вышел на крыльцо и с удовольствием вдохнул полной грудью утренний воздух позднего лета. Тёплый и влажный ветерок ласкал лицо. День обещал быть солнечным.

Из-за угла дома выехала телега, которую тащил резвый жеребец; тащил так легко, что было видно - это он делает явно не заметно для себя. За телегой шли люди. Телега остановилась у крыльца, а люди, по одному подходя, обменялись рукопожатиями со своим новым товарищем.

Позавтракав и получив с собой несколько кринок простокваши, два десятка куриных яиц, сваренных в крутую, огурцов и два каравая хлеба, бригада отправилась в путь. На телеге были сложены вилы, грабли и верёвки. Предполагалось вывезти часть уже ранее заготовленного сена.285 Иван Гаврилович управлял жеребцом, а остальные шли за телегой и несли каждый свою косу. Чарнота забеспокоился - где же коса для него? Он догнал телегу и спросил у старика:

"Чем же мне косить?"

Старик остановил жеребца и указал на косу, лежащую на телеге среди другого инвентаря. Григорий Лукъянович достал свою косу и теперь, также как все, зашагал с косой на плече.

Их путь пролегал мимо деревни местных жителей. Деревня спала - ни на одном дворе не было видно ни одной бодрствующей души.

"Дрыхнут", - вслух сделал вывод коммунар - мужик средних лет, шагавший рядом с Чарнотой.

"Так может у них всё сделано и теперь они решили отдохнуть", - откликнулся Чарнота.

"Если бы так - ни черта они не сделали, а только пьянствуют, да колобродят. У них в деревне только один справный мужик, да и того они со света сживают. Недавно ему сарай спалили. Да и к нам иногда наведываются. Нажрутся своего самогона и являются права качать. Василич, правда, пока умеет с ними общий язык находить: кормит их, уговаривает. Но эта сволочь ещё себя покажет", - коммунар со злостью сплюнул на обочину дороги, а Чарнота подумал:

"А как же: "не суди, да несудимым будешь"?" - подумал, он но промолчал.

А мужик, тем временем, продолжал изливать свои обиды на местных:

286 "У нас есть очень толковый огородник. Чего он только ни выращивает. Парник соорудил, а там у него и земляника, и огурчики ранние. Так вот, в прошлом году он помидоры в парнике вырастил (он их томатами называет) и мы уже в середине июля их если. Много томатов было. Собирались в детский дом их отвезти - ребятишек побаловать. Да куда там, местная голытьба, - и он кивнул в сторону деревни, - залезла, наверное, ночью всё оборвала, поломала в темноте, а потом мы видели, как они этими томатами друг в друга кидались, как в снежки играли. Вот так! Они даже не знали, что едой бросаются", - коммунар замолчал. И было видно, как он возмущён и как ему неприятно вспоминать об уничтоженных невеждами помидорах.

"А в полицию, то есть в милицию заявляли?" - спросил Чарнота.

"А как же - Василич ездил к местному участковому. Да тот такой же как они - в хламиду пьяный валялся у себя дома".

Бригада шла по берегу небольшой речушки. А на другом берегу колосилось поле пшеницы.

"В этом году хороший урожай будет", - сказал всё тот же мужик, уже другим голосом - голосом доброго человека, удовлетворённого удачей в собственном деле.

"А это наше поле?" - спросил Чарнота.

"Да, наше. Я его и пахал", - был ответ.

День обещал быть жарким. Утренняя роса уже спадала. Солнце ярким диском поднималось всё выше и выше над горизонтом. Скоро возница загнал телегу под развесистый дуб и стал распрягать коня. Приехали.

287 "Оселок у тебя есть?" - спросил Чарноту мужик, видимо негласный бригадир. Он всю дорогу шёл рядом с телегой и о чём-то оживлённо спорил с Иваном Гавриловичем. И Чарнота правильно угадал в нём здесь старшего - старшего по косьбе.

"Нет", - неуверенно ответил Григорий Лукъянович. Слово "оселок" он когда-то слышал, но сейчас никак не мог вспомнить его значения.

Мужик, видимо, догадался, что его не понимают и пояснил:

"Ну, такой камень - косу подправлять".

"Нет, нету у меня оселка", - уже уверенно повторил Чарнота.

"Ну, ничего, будешь у меня брать. Пошли со мной".

Коммунары разошлись кто куда - каждый знал своё место. А Чарнота со своим напарником отошли метров десять от телеги и тот сказал:

"Вот тут и косить будем. Вот эту поляну обкосим - потом на другую перейдём".

С этими словами он взмахнул косой и пошёл, укладывая слева от себя валок свежескошенной травы.

"Трава ложится как подкошенная", - усмехнулся сам себе Чарнота. Сделав несколько удачных взмахов косой, он остановился потому, что острый конец её неожиданно почему-то воткнулся в землю и Григорий Лукьянович не сразу смог её вытащить. Наконец, справившись, он очистил от земли лезвие косы и продолжил работу. Однако, через некоторое время, история повторилась - коса вновь вонзилась в землю.

"На пятку нажимай!" - услышал он голос коммунара, который уже 288 успел обойти круг и оказался позади Чарноты. Тот кивнул, хотя и не понял на какую "пятку" ему следует нажимать. После нескольких взмахов коса Чарноты вновь, непостижимым для него образом, вонзилась в землю. Напарник подошёл к Григорию Лукьяновичу, доброжелательно протянул ему руку и сказал:

"Меня Григорием зовут".

"О, тёзка, - подумал Чарнота, но вслух, пожав протянутую руку, представился, - Евстратий. Будем знакомы".

Григорий взял косу у Чарноты, воткнул конец длинной рукоятки, на которую было насажено лезвие, в землю, а верхнюю часть рукоятки - ближе к лезвию, зажал подмышкой. Обтерев лезвие пучком свежескошенной травы, он достал оселок и быстро, с характерным прерывающимся металлическим звоном, подточил-подправил его. Чарноте понравилось - как ловко мужик управляется с этим орудием труда. А тот, заткнув оселок за пояс и, взяв свою косу, пошёл размашистым шагом, одновременно скашивая траву ряд за рядом.

"Вот видишь, - говорил он, не останавливая работы, - я стараюсь, чтобы нос немного вверх смотрел. Для этого я на пятку нажимаю".

Только теперь Чарнота понял, что "пяткой" Григорий называет то место косы, где лезвие крепится к рукоятке. После такого предметного объяснения у Чарноты дело пошло значительно лучше и коса втыкалась в землю гораздо реже. А когда ему удалось пройти без ошибок целый круг по поляне и остановиться не для того, чтобы вытянуть лезвие косы из земли, 289 а просто - для того, что пора было её подточить, Григорий Лукьянович испытал радость.

К обеду поляна была обкошена полностью. Солнце пекло нещадно и рубаха у Чарнота взмокла от пота. Он зашёл в тень деревьев, снял рубаху и только после этого ощутил прелесть летнего дня в лесах средней полосы России. Стрёкот кузнечиков, упругое жужжание шмелей, разноголосое пенье-чириканье птиц - все эти звуки свидетельствовали о полноте жизни природы. Зной был, но это был не тот - всё сжигающий зной юга России; это был живительный зной.

"Евстратий, купаться пойдёшь!?" - крикнул Григорий и, не дожидаясь ответа, направился к телеге.

"Купаться? - подумал Чарнота. - А ктож после такой работы, да в такой день откажется от купанья".

Пока купались, мокрая рубаха Чарноты высохла и её - горячую было приятно надевать на охлаждённое тело. Ещё приятней было выпить сразу большую кружку прохладной простокваши и закусить её свежими огурцами, хлебом и яйцами.

После обеда, развалившись в тени на скошенной траве и рассматривая фигуры белых облаков, проплывающих высоко в голубом небе, Чарнота подумал:

"Вот это и есть, наверное, счастье".

Он вспомнил детство, учебник по математике, который принёс отец и который был написан так, что маленький Гриша читал его словно 290 интересную сказку с хорошим концом. После этого учебника и родители, и учитель гимназии, в третьем классе которой учился тогда Гриша, так и думали, что быть ему математиком. Не случилось.

И вот теперь, лёжа на душистой траве, и всматриваясь в необъятную небесную даль, к Григорию Лукьяновичу вернулась математическая мысль:

"Счастье - это алгебраическая сумма положительных и отрицательных эмоций со знаком плюс, - сделал он заключение. - Нужно бы записать, да не на чем", - успел подумать он перед тем, как задремать. Его разбудила назойливая муха. Он поднял голову и огляделся: ничего не изменилось - вся команда рассредоточилась кто-где и наслаждается праведным отдыхом людей успешно делающих своё дело - было ясно, что проспал он совсем не долго.

Послеобеденная работа спорилась. Чарнота с напарником обкосил ещё одну поляну. А тем временем был нагружен воз сена, да такой, что Иван Гаврилович не смог забраться наверх и управлял жеребцом шагая рядом с телегой.

Солнце уже скрылось, когда бригада косарей вошла на территорию коммуны.

После купания в пруду молодой картофель со сливочным маслом и с зелёным луком в сметане показались царским блюдом. Допивая свой чай, Чарнота отметил для себя, что и усталости-то особой он не ощущает.

"Умеренный труд на свежем воздухе не отбирает, а прибавляет сил" - сделал он вывод. Ему припомнилось как он уставал, когда работал в одном 291 парижском доме где ломал-разбирал кирпичную стену.

После ужина Григорий Лукьянович подошёл к Агафонову и спросил:

"Клим Владимирович, я бы хотел приобрести керосиновую лампу, а то вечером читать невозможно".

"Лампу? - переспросил Агафонов. - А зачем вам лампа? Переселяйтесь-ка вы в мой дом. Там у меня, рядом с моей, пустует комната, переселяйтесь. Светом я вас там обеспечу".

_________________

Прошёл месяц, после переселения к Агафонову. Жизнь в толстовской коммуне у Чарноты потекла размеренно, обстоятельно, чётко: работа, чтение Толстого и обсуждение прочитанного с Агафоновым. Клим Владимирович оказался рационально мыслящим, тактичным и вдумчивым полемистом. Спорить с ним было приятно и интересно. Он умел признавать свою неправоту и, в то же время, упорно и искусно защищал свою точку зрения, если в её правильности был уверен. Через месяц эти два человека окончательно и независимо друг от друга поняли, что по жизни им лучше идти вместе.

Последний разговор, после которого каждому из них стало ясно: шагая по жизни вместе, они достигнут значительно большего, чем порознь, - состоялся в дороге. Чарноте поручили отвезти молоко в больницу, с которой у коммунаров был заключён договор на его поставку, а Агафонов поехал с ним в город, так как ему, исполняющему ещё и обязанности бухгалтера коммуны, потребовалось непосредственное присутствие в 292 банке, который обслуживал их расчётный счёт.

Выехали из коммуны по крестьянским меркам поздно - в 8 часов, так как банк начинал свою работу с 10.

Встав, как обычно рано, и позавтракав со всеми коммунарами (они все в этот день направлялись на уборку пшеницы), Чарнота успел ещё часа два поизучать сочинения Льва Николаевича. На этот раз объектом его изучения стала работа "Церковь и государство", напечатанная литографским способом. Чарнота внимательно прочёл эту, относительно не большую по объёму работу Льва Николаевича. Размышления захлестнули его сразу:

"Прав Лев Николаевич - наша Православная церковь превратилась в сборище жуликов и насильников. Чтобы ни говорили её служители в золотых рясах, - не мог нищий Христос, идя на смерть желать, чтобы его именем прикрывались эти присытившиеся люди. Это факт! И то, что наша Церковь была связана (повязана) с государством, то есть с аппаратом насилия, а этого быть не должно было по заветам Иисуса, - тоже факт! Насилием хотели укрепить своё царство, но нашлись люди, которые подняли другую силу - из глубин народных и уничтожили этих властителей и их пособников. И что получилось: одни насильники сменились другими, а смирения, нестяжания, чистоты духовной (да и телесной), миролюбия как не было, так и нет. Толстой пишет: "...вера есть смысл жизни, отношение с Богом, устанавливаемое каждым человеком".

"Не согласен я с вами Лев Николаевич, - вступил Чарнота в заочный спор с писателем, - если бы не было на свете атеистов, то да, тогда вы правы - "каждым 293 человеком", а если они есть, то реальность нам показывает - не каждым. Есть люди, которым бог не нужен. Вот и получается, что попытка дать определение понятия "вера" Толстому не удалась. Не смог он дать чёткого определения "вере". По мне так вера - это не смысл жизни, а умственная операция или ухищрение ума. То, чего человек не знает, он заполняет с помощью веры, заполняет чем-то им же и придуманным, богом, например".

"Евстратий Никифорович, - послышался со двора голос Агафонова, - ехать пора".

Подавив в себе раздражение от того, что так беспардонно прервали его размышления, Чарнота вышел из дома и сел на телегу. У погреба, откуда они вытаскивали бидоны с молоком, Григорий Лукъянович спросил у Агафонова:

"А скажите, Клим Владимирович, что такое вера? Дайте чёткое определение этому понятию".

Агафонов так задумался, что опустил бидон на землю и только через некоторое время оказался в состоянии продолжить работу.

"Вот, вот, - рассмеялся Чарнота, - и я также как и вы озадачен".

Они выехали на дорогу. Конь сам пошёл рысцой, а Агафонов, держа в руках вожжи, видимо, ушёл в глубокое раздумье. Наконец, он прервал молчание.

"Вера - это когда я гипотезу принимаю за истину волевым порядком".

Теперь пришло время Чарноте задуматься. Он был обескуражен таким 294 чётким ответом на им поставленный и, казалось, такой сложный вопрос. После некоторого размышления он попросил остановить лошадь и в тишине заговорил:

"То есть вера - это какая-то умственная операция, умственный приём мышления? Так? - Агафонов, подумав, согласился. - Но тогда Толстой не прав, когда определяет веру, как смысл жизни. Умственный приём - приём мышления не может быть смыслом жизни".

"А где вы такое вычитали у Льва Николаевича?" - спросил Агафонов.

"Да только что - в его работе "Церковь и государство"", - ответил Чарнота.

Они ещё постояли некоторое время на дороге, но ни у того, ни у другого не оказалось что добавить к уже сказанному по теме. Молчание скоро стало угнетать обоих.

"Поехали" - сказал, наконец, Чарнота и Агафонов тронул вожжи. Они ехали с полчаса и молчали.

"Скажите, а кто такой Агафонов Пётр Владимирович?" - вдруг спросил Чарнота.

"Петя? Это мой старший брат, - удивился Агафонов такому неожиданному вопросу. - А откуда вам известно это имя?"

Как-то попалось мне в руки собрание сочинений Добролюбова в нескольких томах, а там, в каждом томе - печать стояла, такая круглая: в середине - "Врач", а по окружности - "Агафонов Пётр Владимирович"".

Агафонов явно взволновало это сообщение:

295 "А где сейчас эти книги?" - спросил он.

"О, даже затрудняюсь сказать: в какой части света они теперь находятся", - ответил Чарнота.

"Мой брат старше меня на 10 лет. Он тоже, также как и я, врач. Когда началась в стране эта революция, он и родители мои решили уехать за границу, там устроиться, а потом меня туда забрать. И уехали, оставив меня в Москве с тётушкой; я должен был университет закончить. Больше я о них ничего не слышал", - рассказал Агафонов.

"Так сколько же вам лет, Клим Владимирович?" - поинтересовался Чарнота.

"Тридцать мне уже, тридцать, Евстратий Никифорович".

Удивлённый Чарнота промолчал, ибо на вид Агафонову было под пятьдесят.

Тем временем они подъехали к трамвайной остановке, где Агафонов сошёл с телеги. Он предполагал до банка добраться на трамвае для того, чтобы дать Чарноте возможность (пока он будет улаживать свои бухгалтерские дела) выгрузить молоко в больнице. Встретиться уговорились у той же трамвайной остановки через три часа. И пусть каждый, кто прибудет на место встречи первым, подождёт того, кто опоздает.

Первым на место встречи приехал Чарнота. Взглянув на свои карманные часы, он определил, что ждать ему придётся не меньше часа. Пожалев, что не захватил с собой ничего из сочинений Толстого, Чарнота 296 купил у пробегавшего мимо мальчика-разносчика газету "Правда". Сняв удила с коня, Григорий Лукъянович надел ему на морду мешок с овсом, а сам, устроив себе на телеге место для чтения (пустые бидоны - под спину, а сено - в качестве сидения), развернул газету и углубился в чтение.

"9 августа 1927 года закончил работу Пленум ЦК ВКП(б)..." - прочёл он.

"Интересно будет узнать: чем живёт партия власти". От предвкушения удовольствия Чарнота поудобней уселся на своём мягком сидении с жёсткой спинкой.

Весёлые моменты начались с первых строк чтения.

"Власть, прежде всего, видит опасность нападения на пролетарский СССР империалистической Англии и поэтому, - никому нельзя разрушать единство партии, то есть не должно быть никакой оппозиции" - сделал первый вывод из прочитанного Чарнота. Усмехнулся и резюмировал:

"История повторяется. Всякая, устроенная на насилии власть, заинтересована во внешней напряжённости".

От прочитанного дальше Чарнота рассмеялся:

"Прав был Ганопольский. Эти люди используют марксизм по своему усмотрению. В Манифесте Маркса сказано: "...у пролетариата нет отечества", а большевики пишут в своей резолюции. - И Чарнота ещё раз перечитал: "...поэтому здесь дОлжно говорить как о защите социалистического отечества".

297"А нэп они прихлопнут. Это дело времени. Вон пишут: "наши враги - это нэпман, кулак, буржуазная интеллигенция". И частный капитал они собираются вытеснить, - продолжил свои размышления Григорий Лукьянович. - Оппозиция обвиняет их в термидорианском перерождении. Во Франции после термидорианского переворота к власти пришёл Наполеон. Интересно, - кто у них в Наполеоны метит? Уж, ни Сталин ли? Троцкий, Зиновьев, Каменев и вот ещё Смилга - что-то с ними будет?" - течение мысли Чарноты прервало чьё-то прикосновение к его плечу. Кто-то сзади подошёл и как-то неуверенно дотронулся до плеча. Чарнота повернул голову. Перед ним стоял его ординарец Петька. Григорий Лукъянович обомлел от неожиданности:

"Петька, живой, чёрт!"

Неподдельная радость отразилась на лице Чарноты. Он соскочил с телеги и кинулся обнимать своего спасителя.

Глава.

"Петька".

История умалчивает: как потомки казаков из Запорожской Сечи появились в Санкт-Петербурге - Петрограде. Как-то отец поведал сыну, что от своего отца (деда Петра) слышал, что после казни Емельяна Пугачёва на Запорожскую Сечь обрушился гнев императрицы Российской, за то, что, мол, в среде запорожских казаков Емелька поддержку нашёл.

"Вот тогда и разъехались наши предки кто-куда: кто - в Крым, кто - в Москву, а кто и в новую столицу России - Санкт-Петербург, - рассказывал Бут старший Буту младшему. - Сменили "Днiпр широкий" на 298"Неву полноводную". А так как на Днепре Сечь имела свой флот и строила его сама, то наши предки, видимо, пошли в судостроение. Во всяком случае, мой дед, а затем и твой дед работали на Петербургской судостроительной верфи. А я по их стопам пошёл. Чего и тебе желаю".

Когда началась в Петрограде революционная кутерьма, отцу Петьки (Буту старшему), работавшему на Адмиралтейских верфях мастером, перестали платить жалование. Гимназия, в которой учился Пётр, закрылась, начались перебои с хлебом; тогда и решили родители отправить сына к родственникам в Крым; благо, что поезда ещё ходили регулярно.

Прожил Петя в Крыму полгода. Затосковал по дому (да ещё эти татары начали приставать) и решил возвращаться, хотя его и отговаривали. В Симферополе удачно посадили его в поезд. Однако, за Мелитополем состав пустили в объезд: через Токмак и Пологи. На станции Терноватое поезд остановили махновцы. В вагон ворвалась вооружённая, полупьяная, разношерстная публика. Пётр сразу понял, что для него они не опасны. Искали богачей и цеплялись к тем, кто был одет по-барски. Петька сам из рабочей семьи и жил шесть месяцев у родственников, глава семьи которых вкалывал на железной дороге машинистом. И потому вид у Петра был простого рабочего паренька с небольшой котомкой в руках, в которой, конечно, не могло быть драгоценностей. А вот его попутчица, барышня лет 25, привлекла внимание революционеров. Её попытались обыскать тут же - на месте. Она сопротивлялась. Тогда двое уже зрелых мужиков-махновцев 299 силой повели её к выходу из вагона. Пётр первый раз в жизни оказался свидетелем такого обращения с женщиной. Несколько раз он усилием воле подавлял в себе желание вступиться за неё. Но когда, уже в тамбуре, женщина закричала - не выдержал. Он догнал махновцев, тянувших женщину к выходу и, схватив за руку ближнего к нему, прокричал:

"Отпусти её!"

Махновец удивился такой дерзости молодца (почти мальчика) и, сначала потянулся к кобуре с маузером, висевшем у него на левом боку, но, когда увидел, что противник слишком слаб для него и не вооружён, просто оттолкнул Петра. Толчёк оказался сильным и Петя больно стукнулся затылком о дверной косяк; даже в глазах потемнело. Однако, молодость взяла своё - оглушение быстро отступило и Пётр ринулся в бой. К тому моменту махновцы уже вытащили женщину из вагона и тут же пытались её досмотреть - нет ли у неё на теле спрятанных драгоценностей. Женщина в ужасе кричала и как могла отбивалась от грабителей. Петька прямо с вагонной площадки прыгнул на того - с маузером. Сила удара петкиного тела оказалась достаточной, чтобы свалить махновца с ног и они оба, сцепившись, кубарем покатились под откос. Внизу махновец оседлал Петра и попытался ударить его кулаком в лицо. У него бы это, конечно, получилось и тогда Петру было бы не сдобровать, противник оказался явно сильней; но властный голос остановил бандита:

"Это что здесь такое? Прекратить!"

Над ними, уперев руки в боки, стоял сам Нестор Иванович Махно. 300 Махновец тут же отпустил Петьку и, поднявшись на ноги, стоял, склонив голову, как нашкодивший ребёнок.

"Да батько, вин же пэрший на мэнэ накынувся, бисеня".

Петька обрадовался неожиданной помощи, поднялся с земли и отряхиваясь стал объясняться:

"Они женщину насилуют".

Махно, взглянув наверх, оценил обстановку и скомандовал второму отпустить женщину.

"А его, - обращаясь к своему, стоявшему рядом бойцу и глазами указывая на Петьку, - его доставишь ко мне, когда в Гуляйполе вернёмся. Головой за него отвечаешь".

"Зразумив, батько, у се зроблю".

Махно пошёл дальше, а двое его бойцов повалили Петра на землю и связали руки сзади. Затем помогли подняться и повели к подводам, цепью стоявшим невдалеке. Пётр попытался сопротивляться, но, получив сильный удар в спину, сдался и пошёл, принуждаемый толчками своих озлобленных конвоиров. Они были на него очень злы: помешал он им сладкой барышней поразвлечься и, если бы не приказ Махно, - Петьке бы не здобровать. Посадив на телегу, связали ещё и ноги.

В Гуляйполе приехали к вечеру. Петра развязали(только ноги), стащили с телеги и, сопровождая толчками в спину, повели в ближайшую избу. Махно сидел за столом - пил чай. На стене, справа от образов, был укреплён плакат, на котором по-русски зелёной краской было написано: "Власть 301 рождает паразитов. Да здравствует анархия!"

"Развяжите его, - скомандовал Махно, - и свободны".

Махновцы молча повиновались.

"Садись, малец. Чаю хочешь?"

Петька, растирая затёкшие от верёвок руки, молча сел к столу.

"Рассказывай, кто ты такой и куда ехал", - продолжил допрос Махно, одновременно наливая для Петьки чай из самовара в свободную эмалированную кружку.

Пётр всё ему рассказал честно, без утайки: как жил в Крыму, приехав туда из Питера, как соскучился по своим и как к нему в Крыму стали приставать татары - в свою религию тянуть; как там притесняют православных: и русских, и украинцев, и некоторых своих - татар.

"Жизни, эта татарва никому там не даёт. Хочет чтобы все по их законам жили: молиться пять раз в день - намаз, калым, сабантуй, куйрам-байрам...", - Петька на этом слове поперхнулся чаем, а Махно рассмеялся.

"Курбан-Байрам", - поправил он Петра.

Ему нравился этот честный, смелый и,видимо, грамотный рабочий паренёк.

"А ну, прочти что здесь написано", - вдруг скомандовал Махно. не поворачивая головы, большим пальцем левой руки, указав на плакат за спиной. Петька без запинки прочёл.

"Молодец - читать умеешь. Поживи-ка у нас. Узнаешь что это за "анархия" такая. Может понравится, а если нет, то держать тебя не буду - езжай к своим. Сам тебя на поезд посажу".

302 С этими словами он встал из-за стола, подошёл к двери, приоткрыл её и крикнул куда-то в темноту:

"Грицко! - Подождал, - Грицко, чёрт, подь сюда".

Скоро на пороге появился молодой улыбающийся махновец.

"Звали, батько?" - спросил он.

"Отведёшь этого молодца к Ефросинье. Пусть накормит его, да спать уложит. А завтра решим, что с ним делать".

Парень отступил от двери, пропуская Петьку, и они сразу как провалились в тёмную украинскую ночь.

"Подожди, - сказал молодой махновец, - сейчас фонарь принесу".

Ждать пришлось не долго, но этого времени хватило, чтобы глаза привыкли к темноте и стали различать ворота, плетень, какое-то строение рядом с домом. Из него-то и появился махновец с керосиновым фонарём в руке...

Ефросиньей оказалась уже не молодая толстая и добрая баба, которая накормила Петьку оладьями со сметаной и уложила спать в сенях на скрипучей кровати, приятно пахнувшей чистым бельём.

Утром Петра растормошил Грицко и сказал одеваться: "Батько зовёт".

Махно сидел за тем же столом, в той же одежде и пил чай. Будто и спать не ложился. Предложения чаю в этот раз не последотвало.

"Ну, чего решил, Петро?" - прозвучал вопрос, как только Пётр переступил порог. Молодой человек неуверенно пожал плечами

"Что умеешь делать?"

И на этот вопрос - тот же ответ.

303 "А чего хотел бы делать?" - не унимался Махно.

"Я с металлом люблю работать", - наконец ответил Пётр (отец брал его на судоверфь и показывал всякие цеха. Больше всего Петру понравились литейный и кузнечный; ещё - модельный, но первые два больше всех. Об этом он и поведал Махно). Тот улыбнулся:

"С металлом, говоришь. Ну, тогда тебе прямиком в кузницу нужно идти, - к нашему Фёдору Ивановичу".

--------------------

И начал Петька свой трудовой путь подмастерьем у кузнеца Фёдора. Научился азам кузнечного дела: от разжигания горна, до выковывания простейших изделий: скоб, гвоздей, подков; подковать лошадь для него стало обыденным делом.

Могучий, добрый и абсолютно бесхитростный (правдивый) русский ремесленник с золотым сердцем и детской душой Фёдор Иванович учил Петра всему тому, что умел сам. Учил терпеливо, но настойчиво.

"Металл, ведь, не обманишь, - любил он повторять эти слова. - Дело не пойдёт, если перегреешь его, но и от недогрева - тот же результат. Металл немой, ничего тебе не скажет, но всё покажет".

И действительно: по команде учителя Пётр клал заготовку в горн, вставал на меха. Заготовка, нагреваясь, начинала менять свои цвета:

"Цвета каления" - как говорил Фёдор Иванович.

В нужный момент, а момент определялся по цвету заготовки, он выхватывал её из огня и начинал обрабатывать. Наблюдая за учителем, Пётр, в конце концов, уловил и зафиксировал в памяти тот - необходимый 304 для успешной обработки болванки, цвет разогрева. Позже, обучаясь на судостроительном факультете Ленинградского политехнического института, Пётр узнал, что появляющиеся при нагреве стали цвета, меняющиеся в зависимости от температуры нагрева, имеют техническое название - "цвета побежалости".

У Фёдора Ивановича Пётр проработал до весны. Весна 1919 была ранней, дружной и тёплой. Быстро развернулись работы в поле. Но в то же время и военная обстановка обострилась - с юга на Москву пошёл Деникин. Из анархистской коммуны под названием "Голота" имени Розы Люксембург ушёл на войну их кузнец. Вот Петра и попросили помочь крестьянам в кузнечном деле. Через месяц в коммуну заехал Махно. Он и раньше приезжал, но с Петькой не встречался; приедет, соберёт крестьян, скажет речь, поработает наравне со всеми день, два и уедет в Гуляйполе. И в этот раз военная обстановка не позволила ему надолго задержаться в коммуне. Но в кузницу он всё-таки зашёл. Когда увидел Петра, то восхитился изменениям, которые произошли с парнем за несколько месяцев. Тот явно вырос и окреп.

"Да ты, я вижу, возмужал. Смотри-ка какие маховики накачал", - сказал он, имея в виду петькины плечевые бицепсы. Одобрительно похлопав Петьку по его, ставшей мощной и покрытой буграми крепких мышц, спине удовлетворённо добавил:

"Лихой казак!"

Так оно и было: за время каждодневного, на протяжении нескольких 305месяцев, физического труда, чередующегося с хорошим отдыхом, крепким сном и отменным ефросиньиным питанием, Пётр внешне преобразился: из подростка он развился в сильного, мускулистого, краснощёкого, выше среднего роста, юношу. В коммуне его поселили к вдове и та, также как Ефросинья, не ленилась кормить молодого кузнеца до отвала.

Махно явно любовался парнем, ловко управлявшимся с десятифунтовой кувалдой. Обнажённый по пояс, он напоминал античного атлета с картины, которую Нестор Иванович увидел в Москве у Третьякова.

"Ладно, парень, отдохни. Пойдём, поговорим", - сказал Махно Петру, когда тот закончил ковать изящную петлю для ворот. Они вышли из кузницы и уселись тут же - под раскидистым дубом на скамейке, грубо сколоченной из доски и двух чурбаков под ней.

"Ну как, нравится в кузнецах-то трудиться?" - спросил, улыбаясь, Махно.

"Очень нравится, Нестор Иванович, особенно когда берёшь в руки какую-нибудь металлическую штуку, а она тверда; кажется никогда не поддасться никому, а ты знаешь, что способен с ней сделать всё что угодно; приятно".

"Да ты ещё и романтик!" - усмехнулся Махно.

Помолчали. Первым заговорил батько:

"Кроме умения что-то творить, нужно ещё уметь защищать эту возможность. Руки у тебя, я вижу, умные, да и голова толковая. А вот придут беляки и поставят над тобой барина и будешь на него вкалывать. 306 Согласишься?"

Пётр не сразу ответил.

"Когда просят люди что-нибудь сделать, отремонтировать; сделаешь, а они благодарят - это приятно. Барин, наверное, так благодарить не будет. Не, не согласен я на него работать", - сделал заключение Петька.

Махно развеселился:

"Складно отвечаешь. Ну, так вот, ты с конём не справишься, стрелять и рубить не умеешь, а потому и защитить право на свой свободный труд не сможешь, а..."

Петька перебил:

"С конём справлюсь, а стрелять и рубить научусь!"

"Ладно гутаришь, хлопец, модлодцом. Дам я тебе хорошего учителя военному делу. Ты парень толковый, быстро усвоишь эту науку".

На том и порешили.

На следующий день в кузню к Петру зашёл мужчина средних лет. Он был одет как крестьянин, но военная выправка выдавала его не крестьянское происхождение.

"Меня батько прислал учить тебя джигитовке, стрельбе и фехтованию на саблях", - сказал он, когда Петька прекратил стучать молотком по наковальне, на которой лежало очередное его изделие.

"Джигитовке?" - переспросил Пётр. Незнакомец уточнил: "Верховой езде".

"Да я ездить верхом умею, а вот стрелять и фехтовать - да, нужно бы 307 подучиться".

"Ладно, посмотрим, - чего ты умеешь", - сказал незнакомец и протянул руку: "Владимир".

Пётр крепко пожал протянутую руку и в свою очередь назвал своё имя.

"Ну, вот и познакомились. Когда начнём?"

"Мне тут надо кое-что доделать. Вечером и начнём", - ответил Петька, а Владимир подхватил:

"А завтра уж целый день будешь со мной. Батько приказал".

Петька кивнул в знак согласия.

--------------------------

Пётр быстро освоил азы дела военного кавалериста. Через неделю занятий он лихо рубил ветки направо и налево, натыканные его преподавателем прямо в землю.

23 июня 1919 года Пётр первый раз в жизни участвовал в боестолкновении с деникинцами. Рано утром по территории коммуны проскакал всадник с криком:

"Белые идут, белые наступают!"

И тут же ударили в набат.

По установленному порядку все коммунары, способные носить оружие, собрались на околице села. Набралось около сотни всадников и столько же пеших с винтовками. Возглавил это ополчение Владимир.

Заняли оборону в полукилометре от села. Кавалеристскую сотню Владимир поставил в лесочке справа, а остальные залегли цепью, 308 перерезав тем самым единственную дорогу, ведущую в село. Командир выделил пять опытных всадников, проинструктировал их и отправил в разведку в сторону, откуда ждали прихода врага.

Где-то через час вдалеке послышались выстрелы. Через некоторое время на дороге появилась наша пятёрка разведчиков, мчавшаяся во весь опор к селу. За ними с гиком и свистом неслись на конях человек двадцать деникинцев. Пропустив своих, залёгшая пехота открыла по ним огонь. Успели развернуться и ускакать человек пять, не больше. Остальные полегли от пуль коммунаров - махновцев. Ещё не успели повылавливать коней и собрать оружие убитых, как на коммунаров в развёрнутом строю пошла не меньше сотни конница белых. Их укротили два пулемёта, поставленных Владимиром на флангах цепи стрелков. Белые отступили. Владимир послал им вдогонку свою сотню, а стрелкам приказал выдвинуться как можно дальше от села и занять позицию также, перекрыв проезд по дороге.

Петька, увлечённый погоней, не заметил как он и ещё трое махновцев оторвались от своих. Грянул залп, и двое его товарищей упали с коней, а кони понеслись дальше уже без седаков. Петька и оставшийся с ним махновец осадили коней, но скоро поняли, что окружены и если не сдадутся - убъют. Первым бросил свою шашку махновец, затем слез с коня, снял со спины карабин, отбросил его от себя и поднял руки. Пётр сделал тоже самое, но с некоторой задержкой. Не будь с ним махновца, он бы сдаваться не стал, а пошёл бы на прорыв: Петька даже представить себе не мог, что 309 вот так вдруг может умереть и его не станет. Его распирала сила молодецкая, а о смерти и о возможности перестать быть вот сею минуту - во цвете лет и сил, он даже не задумывался потому, что "...с ним уж точно такого ну никак не могло бы случиться".

Человек пять деникинцев спешились и весёлые шли к сдающимся, уже можно было сказать, пленникам. Петька никак не ожидал получить сильный удар в лицо от подошедшего к нему молодого офицера. Удар оглушил его, лешил на мгновение воли, но он устоял на ногах, а состояние невминяемости быстро прошло; и Петька ответил ударом на удар. В следующее мгновение молодой офицер лежал на зелёной траве в накауте, раскинув руки и ноги, будто решил позагорать на солнышке. На Петра набросились сразу трое и стали бить. Били долго. Однако, сознание Петьку не покидало. Он притворился что отключился, а когда почувствовал, что на лицо кто-то льёт тонкой струйкой почему-то тёплую воду, - открыл глаза и понял: казачий хорунжий просто мочится на него. Петька вскочил, но тут же был сбит с ног и потерял сознание. Очнулся он от жара. Жар исходил от костра. Петька открыл глаза и увидел, что к костру подвели его товарища, сзади, ударом рукояткой револьвера по затылку, оглушили и толкнули прямо в огонь. Петька увидел, как на голове махновца вспыхнули волосы, как он открыл глаза - очнулся и заорал. Этот ор навсегда врезался в память Петра - животный, полный страха и отчаяния крик преждевременно погибающего молодого человека.

Ужас охватил Петьку, когда он отчётливо осознал - следующим будет 310 он; приготовился и как только понял, что за ним идут, вскочил и попытался бежать. Получив сокрушительный удар по голове, последнее, что он услышал, падая и проваливаясь в тёмную яму, - так это топот большого количества конских копыт.

"Этого пленного я забираю", - услышал он, очнувшись, слова, произнесённые тоном не допускающим возражений. Открыл глаза. Над ним нависало тёмное от загара, обветренное, с большими карими глазами лицо. Каштановые курчавые волосы густо покрывали голову. На человеке была надета черкеска, украшенная серебрянными гозырями. На плечах тусклым золотом сверкали генеральские погоны.

"Господин генерал, ваше сиятельство, но это наш пленный",- попытался кто-то возразить.

"Молчать! Я забираю пленного в штаб. Есаул, перенесите его в обозную телегу. Вон, он, кажется, пришёл в себя. И проследите, чтобы с ним было всё впорядке".

"Слушаюсь", - был ответ.

Сильные руки подхватили Петра, понесли и скоро положили на что-то мягкое. В полевом госпитале, куда привезли раненного пленного, врач определил, что голова не пробита, а только кожа рассечена. Ему промыли рану, сбрили волосы вокруг неё, ещё раз промыли, наложили шов и перевязали. Голова болела, немного кружилась и подташнивало. Предписание врача: "покой в условиях госпиталя" было отклонено. Петра вновь погрузили на телегу и куда-то повезли. До вечера возили, а когда стало смеркаться, въехали во двор, по всей видимости, барской усадьбы. 311 К тому времени состояние Петра значительно улучшилось: головокружение прошло, утихла головная боль.

Телега остановилась у барского дома.

"Слезай", - скомандовал Петру один из двух, всё это время сопровождавших его, казаков. Петька повиновался. Они вошли в дом, миновали прихожую и оказались в просторной комнате с камином и круглым столом посередине. За столом сидели несколько человек офицеров и один штатский; среди них и тот - кучерявый с большими карими глазами, генерал. Было ясно, что он здесь главный.

Повершувшись лицом к пленному, главный приказал:

"Рассказывай, парень, как ты к махновцам попал".

Пётр почувствовал, что вот сейчас решится его судьба. И рассказал всё честно, без утайки и потому всё им сказанное было воспринято слушателями благожелательно - все поняли, что парень не выдумывает, не лжёт.

"Повезло тебе, пацан. Чуть на небеса тебя ни отправили. Кузнец ты, говоришь. Хорошо, в обозе пока будешь. Когда найдём для тебя кузнецу - покажешь на что способен, а сейчас - в обоз".

И, обращаясь к петькиному конвоиру, скомандовал:

"Отведи его к начальнику тыла, пусть у него пока побудет", - а когда пленник и конвоир уже выходили из помещения, вдогонку прокричал:

"И пусть накормят его там"

"Слушаюсь", - ответил конвоир.

312 Из дома они вышли уже не как враги, а как сослуживцы. Парень-конвойный оказался словоохотливым и на вопрос Петра: "Кто такой - этот в черкеске с серебряными газырями?" - ответил, что это генерал-майор кавалерии Чарнота Григорий Лукьянович. Лихой командир и хороший человек.

"Его у нас все любят", - добавил он голосом, в котором слышались тёплые нотки.

Проверку на мастерство Петька прошёл успешно. Когда в одном из сёл нашли хорошо оборудованную кузнецу и Пётр собственноручно отковал четыре замечательные подковы и переподковал командирского жеребца, Чарнота поверил ему окончательно и предложил стать его ординарцем.

Три месяца Пётр и Чарнота были неразлучны. Оба прониклись друг к другу симпатией и если бы не воинская субординация и не возрастная разница - стали бы закадычными друзьями.

Симпатия к этому молодому человеку, почти мальчику, возникла у Григория Лукъяновича сразу - в первую их встречу, когда у костра, очнувшись, тот открыл глаза и взглянул на него. И раньше Чарнота сталкивался с этим феноменом: первый раз в жизни встретишься с человеком, взглянишь на него, в глаза ему и ощущаешь его теплоту только для тебя исходящую. А бывает наоборот - взглянул и чувствуешь неприятное отторжение - не твой он человек, чувствуешь, а не понимаешь: откуда взялось это чувство.

Разлучила почти друзей красноармейская засада, в которую попали 313 Чарнота и сопровождающая его полусотня. Генерала вызвали в ставку и он, оставив за себя ротмистра Бережного, поскакал по вызову.

Они шли рысью просёлочной дорогой, когда справа ударил пулемёт. Чарнота приказал офицеру развернуть полусотню и подавить пулемёт, а сам с несколькими бойцами продолжил движение. Из села им на перерез выскочила группа всадников. Пятеро из сопровождения Чарноты (и Петька с ними) пошли на них в атаку. Чарнота властным окриком остановил Петра и приказал следовать за ним. Уже вдвоём они проехали с полверсты и тут натолкнулись на троих красных кавалеристов. Чарнота застрелил из револьвера одного, а Петька начал рубиться с остальными. Чарнота поспешил на помощь и тут один красноармеец изловчился и ударом шашки снёс полморды коню Чарноты. Конь вскинулся на дыбы, обливая всё вокруг своей кровью, а красный, вторым ударом, попытался свалить и всадника. И вот тут Чарнота увидел как Петька, находясь метрах в трёх от него и занятый борьбой со вторым врагом, вдруг вскочил ногами на седло своего коня и прыгнул на противника Чарноты сзади, опрокинув его на землю. Это дало возможность Чарноте вскочить на петькиного коня. В то время, как Петька сумел оседлать коня противника. Прокричав ординарцу команду: "Отходим!", Чарнота пришпорил коня. Обернувшись, он увидел, как Петька рубится с последним красноармейцем, увидел, что правый бок парня в крови, увидел как тот после очередного сабельного удара упал с коня и ещё он увидел что ему на перерез мчится группа красных; увидел всё это, но всё-таки развернул коня, чтобы попытаться спасти ординарца. Конь, повинуясь всаднику, сделал поворот вправо, но почему-то не подчинился даже шпорам и не поскакал к Петьке, а развернулся ещё на девяносто градусов и понёс. Поняв, что время упущено, Чарнота отпустил поводья. Петькин конь не подвёл - он вынес генерала с 314 поля боя в расположение своих, далеко позади оставив преследователей.

------------------------------

 

Так Григорий Лукьянович потерял своего ординарца, спасшего ему жизнь. И вот сейчас - в Москве этот дорогой ему человек предстал перед ним целым и невредимым.

Пётр рассказал, что тогда красные посчитали его убитым. Он до ночи пролежал в траве, а затем пробрался в село и утра дожидался в сарае. Рана оказалась пустяковой - "...напоролся на клинок того красного, который отрубил морду твоему коню. Приютила меня одна сердобольная старушка. Залечил у неё рану и стал пробираться к железной дороге. Попался красным. Повезло, что их отряд состоял из питерских рабочих. Рассказал им - всё как было: ехал, мол, домой из Крыма к папе-рабочему. Махновцы поезд захватили. Работал у них в кузнице, сбежал. Пробираюсь домой в Петроград. Поверили - ведь я им и адрес свой питерский назвал и всё остальное - поняли, что я не вру. Помогли сесть в поезд - всё-таки они приняли меня за товарища по классу".

Пока Пётр рассказывал всё это, Чарнота опомнился:

"Кем стал сейчас Петька? Может идейным коммунистом? И почему он не удивлён, что бывший белый генерал маскируется под крестьянина? Почему он не спрашивает: каким образом белый офицер попал в первое в мире государство рабочих и крестьян?"

315 "Евстратий Никифорович...", - вдруг раздался голос Агафонова и Чарнота побледнел.

Пётр, услышав, что его генерала называют каким-то странным именем, замолчал. Воцарилось очень неудобное для Чарноты молчание, которое он сам и прервал.

"Одну минутку, Клим Владимирович, - сказал он Агафонову, а сам, взяв под локоть Петра, отвёл его в сторону.

"Пётр, - стараясь придать голосу как можно более торжественное звучание, начал Чарнота, - Пётр, мы спасали друг другу жизни. Для меня нет человека на земле роднее, чем ты. Человека мужского рода, - поправился он, вспомнив о Людмиле. - Веришь ты мне? Веришь, что наша дружба, кровью спаянная, не может вот так просто прерваться?"

Петька кивнул утвердительно.

"Тогда слушай меня: мы должны встретиться ещё и в другой обстановке. И тогда мы всё обговорим и я тебе всё, без утайки, расскажу. У тебя есть чем и на чём записать?"

В руках у Петра был портфель из которого он и извлёк чистый лист бумаги и карандаш.

"Пиши", - сказал Чарнота и продиктовал ему адрес толстовской коммуны.

"Теперь дай я твой адрес запишу". Оторвав от того же листа бумаги клочок, он под диктовку Петра записал: "Ленинград, улица имени Войтика, дом №15".

316 "А теперь мне нужно ехать. Мы обязательно встретимся. Я напишу тебе и встретимся - или в Москве, или в Ленинграде. Ну, до свидания, друг мой дорогой", - Чарнота обнял Петьку, поцеловал его в правую щёку и, легонько оттолкнув, направился к телеге.

"Григорий Лукьянович, - вдруг услышал он петькин голос и понял: с Климом тоже придётся объясняться, - Григорий Лукъянович, - прокричал Пётр, - прошу тебя, не затягивай с нашим свиданием, а то я весь изведусь!"

Чарнота ничего не ответил, только, обернувшись, ободряюще помахал своему другу рукой.

На телеге некоторое время они ехали молча. Чарнота собирался с мыслями, обдумывал: как лучше начать ему этот, казавшийся трудным из-за своей спонтанности, разговор с Климом. Наконец он заговорил:

"Клим Владимирович, ты же не в коммунистической партии и поэтому легко меня поймёшь и поверишь мне. Я тебе сейчас расскажу всё, как на духу, а там думай как дальше складывать наши отношения".

И Чарнота всё рассказал Агафонову: и что он генерал, и что воевал с красными, и как маялся в эмиграции, и как решил всё-таки попытаться понять, какой путь для России лучше всех или даже найти свой. Агафонов молчал, не перебивая, внимательно слушал. Они уже въехали на территорию коммуны и остановились у их дома. Клим Владимирович слез с телеги, подошёл к Чарноте, который уже начал распрягать лошадь, подошёл и обнял его. Несколько мгновений они стояли обнявшись. Затем Агафонов мягко высвободился из объятий Чарноты и, ничего не сказав, пошёл к дому. 317 У Григория Лукьяновича отлегло от сердца и он, облегчённо вздохнув, продолжил распрягать коня. Он понял, что только что приобрёл ещё одного друга, теперь уже, без сомнения, настоящего и верного.

---------------------------------

На следующий день рано утром на автомобиле в коммуну приехала Людмила. Чарнота выпросил у Маурина два дня из тех трёх, которые он не использовал вначале своей работы с коммунарами.

"Никита вчера уехал в Англию. У них там какие-то сложные переговоры", - сказала Людмила, когда автомобиль тронулся с места и повёз их в Москву. Они уселись на его заднем сидении вобнимку, прижавшись друг к другу, как голубки.

"Как там Олежка поживает?" - спросил Чарнота.

"Растёт не по дням, а по часам! - прокричала в ответ Людмила, ещё плотнее прижавшись к любимому мужчине. - Если так дальше пойдёт то, года через три, когда ему фактически будет восемь, внешне ему все будут давать шестнадцать".

"Интересный феномен", - подумал Чарнота. В машине было шумно и поэтому говорить не хотелось, ибо не говорить, а кричать приходилось. Так - молча, прижавшись друг к другу, они и доехали до дома Людмилы.

Ванная, стол, любовь - всё по старому сценарию.

Разгорячённые и счастливые от того чувственного наслаждения, которое они только что испытали, любовники лежали голые, распластавшись на обширной людмилиной кровати. Они лежали на спинах 318 и оба молча рассматривали потолочную лепнину.

"А что Никита, как он себя чувствует?" - спросил, наконец, Чарнота.

Людмила ответила не сразу:

"Всё хуже и хуже. Там у них что-то несусветное творится. Он мне как-то сказал, что "надвигается гражданская расправа - одни граждане будут расправляться с другими". Неужели всё так серьёзно? - спросила она, повернувшись на правый бок и положив левую ногу на партнёра да так, что её коленка легла на его гениталии и от этого Чарнота ощутил что пустоты его пениса вновь стали наполняться кровью. Освободился он от вновь овладевавшего им соблазна, повернувшись на левый бок.

"Похоже, что более чем серьёзно. Я недавно читал их газету "Правда". Там был опубликован отчёт по Пленуму их партии, - партийная верхушка собиралась. Так они там крестят оппозицию, мол, мешает она им их социализм строить. Помехи нужно удалять. А если этими "помехами" являются люди, то их или изолируют, или убивают, а можно и то, и другое осуществлять. Всё зависит от возможностей у тех, кто нападает первым. Похоже, что первыми нападут не Троцкий и его соратники, а кто-то другой. У них Дзержинский всю силу государственную в своих руках держал. Теперь его нет. Ты бы пораспросила у Никиты: кто возглавляет противную Троцкому сторону, противоположную Троцкому группировку. Знать это очень важно".

Людмила слушала молча. Ей не хотелось выходить из неги чувственной любви, но слова Григория разбудили разум и мыслительный 319 процесс пошёл, а мысль и чувства - антиподы: если работает мысль, чувства уходят в какую-то тень. Поняв, что очередной сеанс любви закончен, Людмила встала с постели, накинула на плечи пеньюар и, подойдя к столу, залпом выпила бокал уже потеплевшего шампанского. Эффект от выпитого проявился мгновенно: приятное тепло разлилось по внутренностям тела, голова закружилась. Женщина покачнулась и чтобы не упасть оперлась обеими руками о стол. Затем, взяла в рот виноградную ягодинку, раскусила её, резко подняла руки вверх, как будто в молитве к Всевышнему, пеньюар упал к ногам и она также резко повернулась к любовнику, продолжающему лежать в постели. Не опуская рук, она, подняв к потолку глаза, томно покачиваясь, пошла на зрителя, поочерёдно выставляя профиль то правой, то левой ягодицы. Затем женщина в танце повернулась спиной к зрителю и завибрировала половинками своего шикарного зада и вдруг резко развернулась на 180 градусов и упала на кровать рядом с мужчиной, залившись при этом по детски радостным смехом.

"А-а, - вскричал восхищённый Чарнота, - так это ты тогда в Мулен Руш танец живота танцевала!" -

"А ты только сейчас это понял? - удивилась танцовщица.

"Ты - Люська, искусительница. Танцующая грация - Талия ты моя, или Аглая. Ты как стакан горячего грога в зимнюю ночь", - заговорил Чарнота тихим шепотом. Людмила опустила руки, улыбнулась и, оставаясь в постели, стала хихикать и резвиться, как ребёнок: она щекотала любовника, дергала его за полувозбуждённый пенис и смеялась, смеялась, смеялась.

Прекрасен вид счастливой женщины. Она становится ребёнком шаловливым, капризным, ласковым и глупым.

Чарнота обнял любимую и не отпускал её до тех пор, пока та серьёзно ни попросила:

"Хватит, Гриша, отпусти".

320 Они полежали, помолчали; потом Людмила спросила:

"Ты бы рассказал мне: чего интересного вычитал у Толстого".

"Тебе это действительно нужно сейчас, немедленно?" - удивился Григорий Лукьянович такой неожиданной смене интересов у своей возлюбленной.

"Да, расскажи".

Чарнота задумался.

"Ты знаешь, - выдержав паузу, заговорил он, - Лев Николаевич два раза родился на этот свет: первый раз в 1828 году, а второй раз - через 50 лет".

"Это как это?" - удивилась Людмила.

"Да так! Когда у человека формируется в его голове нечто такое, что даёт смысл жизни - человек рождается заново. Я это и на себе испытал. Родился, учился, воевал, пил, гулял, а задумался только тогда, когда меня и ещё многих таких как я, вышибли в эмиграцию. Вот там было время подумать; особенно в Париже. И вот тогда я додумался до того, что понял: Россия - родина моя по вине таких как я - оболтусов, а также по вине жуликов разных мастей, хулиганов, чванливых аристократов и дураков-фанатиков; родина моя погибает. И что кто, как ни я, должен помочь ей - вот тогда я воспрял духом - родился второй раз. Получилось это немного раньше, чем у Толстого; у меня - в сорок лет. Обрести свой смысл жизни есть для человека великое благо. А он, то есть смысл жизни, состоит в том, чтобы улучшать жизнь своего окружения и чем 321 больше людей от твоей деятельности ощущает улучшение собственной жизни - тем величественнее смысл жизни и тем крепче он держит тебя в этой реальности. Некоторых страшит неизбежная смерть. А меня она не страшит потому, что мне стыдно погибнуть от страха смерти. Самая глупая смерть - это смерть от страха смерти.

Вот я и додумался до того, что смысл жизни всякого человека в сохранении других жизней. И я понял, что всякий человек, дойдя до состояния понимания, что через его деятельность сохраняется (продляется) жизнь всего рода человеческого - вот тогда вершина будет достигнута этим человеком, тогда он становится единым со всем человечеством. Я же, пока, только ищу ответа на вопрос: как сохранить и улучшить жизнь только моих соотечественников. Но и этого сознания мне хватает, чтобы продолжать жить, как хватает любой нормальной женщине сознания того, что она живёт для своих детей.

И ещё я понял, что Лев Николаевич Толстой призывал исполнять смысл жизни самый великий - служить всему человечеству тем, что призывал не отвечать на зло злом, не сопротивляться злу и этим и служить людям: как каждому, так и всем. Но тут что-то не то. Я ещё не понял что, но что-то не сходится. Как же не отвечать злом на зло, если кто-то хочет тебя убить. Я на него не нападал, а он всё равно: пытается прикончить меня. И если я не буду сопротивляться, то у него его попытка увенчается успехом быстро. Приняв толстовство, то есть "непротивление" в чистом виде, человек полностью разоружает себя и этим облегчает задачу злым силам. 322 Вот коммунары приняли толстовство, а их возьмут да и перебьют новые власти прямо всех - выведут и к стенке поставят. Я видел, как это делают воюющие стороны - и красные, и белые. В этой стране открыто неподчиняющихся властям сразу убивают. Носителей идеи Толстого всех перебьют, а кто тогда сообщит о них потомкам? Вот на эти вопросы я и буду искать ответы, а теоретически я идеи Льва Николаевича принимаю полностью. Жить среди таких людей, как толстовцы, - одно удовольствие, на себе испытал.

И ещё есть важнейший момент в толстовстве - каждый человек должен быть созидателем. Без этого человеку смысл жизни не обрести. Только созидатель становится делателем этой самой жизни. Делай жизнь, служи человечеству и некогда будет рефлексировать по поводу непонимания смысла жизни. Так все трудовые люди и жили, и живут. Вот если эти трудовые люди ещё научатся понимать - почему они так живут, вот тогда они окажутся в состоянии передавать свою науку жизни потомкам. Вот тогда и гадить друг другу будут сначала меньше и меньше, а придёт время и вовсе перестанут. Но только через одно "непротивление" к такому не прийти", - Чарнота умолк. В комнате воцарилась тишина и только настенные часы нарушали её своими монотонными неумолимыми постукиваниями.

----------------------------

Вернувшись от Людмилы в коммуну, Чарнота включился в работу и как-то, после очередного трудового дня, написал письмо Петру.

323 "Дорогой Пётр,

насущные дела в коммуне "Жизнь и Труд", где я в настоящее время тружусь, не позволяют мне покидать её надолго (больше, чем на сутки), а потому и приехать к тебе пока я никак не могу. Хочу пригласить тебя к нам - три дня ты можешь у нас прожить, как любой человек, желающий ознакомиться с нашими порядками - кров и пища гарантируются. Приезжай, вот уж тогда и поговорим".

Написав письмо, Чарнота подумал и подписался: "Твой генерал".

Но Пётр приехать не смог, о чём и сообщил в письме, которое Григорий Лукьянович получил через месяц.

Встретились они в Ленинграде через год, куда приехал сам Чарнота к тому времени закончивший свою трудовую деятельность совместно с толстовцами.

В 1928 году давление местной администрации на толстовцев усилилось так, что коммунары решили переселиться вглубь России - за Урал, в Сибирь. К тому времени Чарнота успел прочесть все, оказавшиеся доступными ему, материалы, как самого Льва Николаевича - автора, так и о нём.

Григорий Лукьянович собирался выступить со своими выводами и соображениями сразу перед всеми коммунарами - на общем собрании, но Агафонов его отговорил:

"Евстратий Никифорович, интеллектуальный уровень основной массы наших товарищей очень низок. Они прекрасные люди, отличные работники, 324 но к восприятию сложных логических выводов не готовы. Вы сначала мне прочтите свой доклад, а уж затем и решим вместе: стоит вам выступать перед всеми или нет", - убеждал Агафонов Чарноту и убедил - тот согласился.

Зима 1927-28 годов наступила как-то неожиданно рано. Уже в середине октября выпал снег и так до конца марта и не сошёл. Объём работ снизился: птичник, скотник, строительство, ремонт инвентаря, ремёсла. Был среди коммунаров замечательный умелец плести корзины, короба, лукошки.

По вечерам коммунары собирались в своём общем доме; пели песни, вели беседы.

Маурин как-то подошёл к Агафонову и поинтересовался - почему это тот со своим соседом по дому - Тёмкиным так редко присоединяются к общей компании, а очень часто уединяются у себя. Агафонов, ничего не скрывая, рассказал, что слушает Тёмкина, его трактовку толстовства.

"Очень интересно! Приходи".

Маурин принял предложение и вот, как-то они собрались втроём в комнате Агафонова. Был ранний вечер. За окном шёл дождь со снегом, а в доме - тепло, уютно в печи потрескивали дрова. На столе стоял самовар, лежали россыпью бублики, сахар кусковой и три чашки на блюдцах, с чайными ложечками в них, стояли по углам. Недавно Агафонов по случаю приобрёл не дорогой, но очень приличный чайный сервиз на шесть персон.

Двое слушали, а Чарнота докладывал:

325 "Прежде всего, я бы хотел отметить главное для меня у Льва Николаевича, - это то, что он поставил всем думающим своим соотечественникам и современникам своим и нам, можно сказать, его потомкам, идейным потомкам; поставил задачу - создать для россиян учение о жизни или философскую систему, так выстроенную и так изложенную, чтобы каждый, познакомившийся с ней, сделал бы её своим мировоззрением. Или лучше так сказать: на основе этого учения о жизни каждый россиянин формировал бы своё мировоззрение, - Чарнота встал с табуретки и зашагал по комнате. - Как это верно! У китайцев есть Конфуций, а у нас кто?"

"А у нас - Толстой", - вставил реплику Агафонов.

"Мало нам Толстого, дорогой Клим Владимирович, мало, - ответил на реплику Чарнота, - Да и сам Лев Николаевич это понимал. Этическая часть его учения меня покорила. Так жить, как хотел жить Лев Николаевич, это жить и радоваться. Но толстовский способ выхода на такую жизнь не реализуем. Это моё глубокое убеждение. Через абсолютное непротивление к такой жизни не выйдешь - раздавят тёмные силы. Да и противоречий много у Льва Николаевича".

"Противоречий, говорите, - не выдержал Маурин, - так извольте пример привести хоть одного".

"Хотите пример? Пожалуйста! - не задумываясь парировал Чарнота. - Толстой говорит, что увидел указание на "непротивление" у Христа. Мол, Христос его нам заповедал. Так?" - спросил Чарнота, глядя на Маурина. Тот молчал.

"Так, я вас спрашиваю, Борис Васильевич?"

326 Маурин неуверенно кивнул головой в знак согласия. Чарнота, заметив его неуверенность, ещё больше загорелся азартом:

"Ну, как же! Толстой же для этого и своё Евангелие написал, чтобы доказать это. Помните, какой акцент он ставил, описывая эпизод ареста Христа в саду. Как тот остановил своих сподвижников, желавших с оружием в руках встать на его защиту. Отсюда и "непротивление" выводится. Так почему же Толстой нигде не заявлял о том, что Христос ошибся и неправильно истолковал волю Отца, когда применил насилие к менялам и торгашам и выгнал их из храма? А этот факт приводится во всех Евангелиях без исключения. И этот факт нельзя было Толстому оставить без комментариев, выстраивая свою идею "непротивления" на основе поведения главного бога христианства - Иисуса Христа".

Чарнота замолчал. Молчали и оба слушателя.

"И я насчитал у Толстого семнадцать противоречий. А первый признак истинности любого учения - отсутствие в нём противоречий, - заключил Чарнота. - Давайте-ка чайку попьём", - предложил он и, чтобы разрядить некоторое напряжение, возникшее у собеседников, стал разливать чай по чашкам. Отпив глоток чаю и этим глотком растворив положенный до этого в рот маленький кусок сахару, Чарнота продолжил:

"Лев Николаевич дал нам третье направление в философии. Вы же знаете, что в истории философии имеется два враждующих друг с другом направления: материализм и идеализм. Определив человека как двойственную субстанцию, Толстой открыл для нас третье - дуализм".

327 Агафонов возразил:

"А можно ли человека называть субстанцией? В материализме субстанция - это материя, в идеализме - дух-бог, а вы, Евстратий Никифорович, первоосновой, сущностью всех вещей именуете человека".

"Ах, какое хорошее замечание вы сделали, Клим Владимирович. Этим замечанием вы ухватили основу, квинтэссенцию той философии, начало которой я увидел у Льва Николаевича. Человек разумом своим познаёт мир и через тело на этот мир влияет. Разум же его питает и обеспечивает всем - всеми жизненными соками, тело. Это две неразрывные составляющие человека и дают субстанцию. Нет человека - нет ничего, то есть ну, представьте себе, что нет человечества - нет нас с вами. Некому вести эти беседы, некому спорить, некому строить машины и мосты, дома. Становится бессмысленным всё остальное: бессмысленны планеты, кометы, космос; наша Земля станет бессмысленной. Вот и получается, что человек и есть та субстанция в мире, с которой всё начинается - начинается осмысление и преобразование мира. Не зря Кант говорил, что человек всегда цель и никогда средство. Вот и Лев Николаевич не прямо, но косвенно это подтвердил. Но он всё-таки не решился заявить это открыто, а прикрылся богом. Он прикрылся производной всё того же человеческого разума, его иллюзией под названием "бог"".

"Вот вы куда загнули!" - возмутился Маурин.

"Да, да ведь Лев Николаевич не зря отверг все религии мира, - перебил его Чарнота, - и выдал своего бога: "Бог-разумение". "Бог- 328 любовь", "Бог-совесть". И разумение, и любовь, и совесть только в человеке и больше ни в ком. Я встретил у Толстого несколько попыток, намёков на то, что можно отказаться от обязательной составляющей всякого мировоззрения - религии. Он же прямо указывает нам, что изменить мир к лучшему могут только люди с изменённым к лучшему сознанием. У меня сложилось стойкое впечатление, что Толстой искал пути отказа от религии вообще".

"Вы хотите сказать, что Толстой человека богом определил?" - задумчиво спросил Агафонов.

"Ну да, что-то в этом роде. Но современный человек, по Толстому, бог только в потенции. Чтобы начать свой путь к божественному состоянию, человек должен преобразиться и Лев Николаевич даже указывает путь, который приведёт человека к этой цели".

"И вы можете нам сейчас и здесь очертить вехи этого пути?" - спросил Маурин.

"Попробую - не задумываясь, ответил Чарнота. - Веха номер один: отказ от церкви, от той надстройки, состоящей из служителей культа, которая взяла на себя функции посредника между человеком и богом. Людям, по мнению Толстого, такой посредник уже не нужен, ибо всё божественное уже заложено в человеке. Веха номер два: человеку нужно поверить, что его тело есть переходный механизм для воссоединения с высшим духом. Ну, точно также, как из куколки выходит бабочка; "куколка" - это человеческое тело, "бабочка" - это дух. Умирает тело, а из него 329исходит дух, если он к этому созрел. Если человек, живя в теле, правильно растил свой дух, то есть - жил праведной жизнью; только в этом случае его дух, по мнению Толстого, уходит к Отцу=богу. Тут я хочу отметить, что абсолютная уверенность в существовании загробного мира, и что ты туда попадёшь за свою праведность, - может быть вредна. Она как бы стимулирует фанатизм, а религиозный фанатизм много уже человеческих жизней унёс. Веха номер три: человек при жизни в теле должен обрести смысл жизни, а он состоит в том, чтобы служить людям, служить человечеству вообще и отдельным его составляющим в частности. Веха номер четыре: тело служит духу, является инструментом служения, ну точно также, как лопата или мотыга служат огороднику. Духовную жизнь нужно ставить над телесной. Веха пять: чтобы успешно служить человечеству, нужно не противиться злу, то есть, например, не отвечать насилием на насилие ни при каких обстоятельствах. Веха шесть: нужно сделаться созидателем жизни, то есть трудиться, самому создавать и воспроизводить средства для жизни, а не паразитировать на других созидателях, как это делало, например, большинство дворян в России.

Именно созидание годного к потреблению продукта (делание жизни) способствует, например, устройству жизни такому, где ложь отсутствует.

Веха семь: люби всех, а не по предпочтению - "жену, своих детей, родственников люблю". По предпочтению любить легко. Но любить всех и даже врагов своих, очень трудно, но необходимо.

Ну вот, примерно так живи и воссоединишься с богом после смерти 330твоего тела. Другими словами - станешь сам богом", - подвёл итог Чарнота и умолк. Молчали и собеседники. За окном сгустились сумерки. Агафонов зажёг керосиновую лампу и поставил её на стол. Маурин, отхлебнув из чашки холодного чая, встал из-за стола:

"На сегодня, я думаю, достаточно. Мне того, что здесь было сказано, надолго хватит для обдумывания. А на завтра меня власти вызывают. Нужно приготовиться. От этого визита к ним я ничего хорошего не жду. Вот уж и новые паразиты народились. И что интересно: паразиты-то вышли из созидателей, то есть "делателей жизни". Один там рабочий, а остальные бывшие крестьяне - беднота, но какие мерзавцы. Вот уж поменяли одних мерзавцев на других: царских - на пролетарских. Ну, ладно, пойду я".

Он подошёл к двери, взялся за ручку, но остановился; повернувшись, он взглянул на Чарноту и произнёс игривым заговорческим тоном:

"Толковый вы мужик, Евстратий Никифорович; или не мужик?"

"Мужик, мужик!" - в том же тоне отозвался за Чарноту Агафонов и улыбнулся.

-----------------------------

На следующий день состоялось новое собрание в старом составе. Маурин пришёл в плохом настроении и было видно, как ему не терпится поделиться с товарищами чем-то таким, что его угнетает и мучает.

Чарнота пошутил:

"Что ж ты, голубь ясный так не весел? Что ж ты голову повесил?"

Маурину только этого и нужно было - он увидел, что его хотят 331выслушать и разразился гневной тирадой:

"Вот уж гады, так гады! Мы же рассчитались по всем поставкам с государством, а они ещё требуют. Угрожают. Завтра в Москву поеду жаловаться, защиты искать. Да и не в свои дела лезут - отчитайся перед ними: сколько сена заготовили, какие надои ожидаются зимой и как скотину кормлю; сколько молока государству сдам, сколько людей в коммуне и какого возраста, каков их социальный статус и прочее. Кучу бумажек надавали, бланков всяких заполнять нужно будет. С каждым месяцем их количество всё увеличивается. Как будто мне больше делать нечего".

Чарнота попросил уточнить:

"Что значит: "как скотину кормите"? - спросил он.

"Да просто какой рацион у коров - не много ли я каждой собираюсь сена давать. Они и на наше сено хотят свою лапу наложить", - пояснил Маурин. Выговорившись, он умолк.

"Это бюрократия, Борис Васильевич. По другому она работать не может. Дальше ещё хуже будет", - сказал Чарнота.

"Спасибо - утешили, - отшутился Маурин. - Ладно, продолжим наш вчерашний разговор. Вам слово, Евстратий Никифорович".

Чарнота уселся на табурет и вздохнул:

"Боюсь, что и в этом я вас не утешу, Борис Васильевич. Я убеждён, что идея "непротивления", которую в жизни вы пытаетесь реализовать, погубит вас. Новая власть не потерпит, чтобы кто-то из их подданных отказывался от службы в армии, например. И разговор у них с такими 332отказниками будет коротким: чуть что не так - в тюрьму, а то и к стенке. А в тюрьме - тем более валандаться с вами не будут.

"Непротивление" Толстого теоретически прекрасно: тебя бьют, а ты не отвечаешь и тем устыживаешь обидчика. Но это теория. В жизни не так. Если не отвечаешь на удар ударом, то нападающий посчитает тебя трусом или слабаком и с ещё большим остервенением продолжит тебя бить. Не отвечая на удар, ты как бы потакаешь злу, а потакание злу это тоже зло. Вот и получается, что идея "непротивления", при определённых обстоятельствах, сама становится злом.

Но Льва Николаевича Толстого я, всё равно, глубоко уважаю и считаю своим учителем. Как верно он предвидел результаты деятельности революционеров. Он их задолго до 1917 года предупреждал, что нельзя новым насилием победить старое, что на смену старому насильническому правительству революционеры поставят новое - ещё более насильническое, то есть - хуже старого. Вот вы, Борис Васильевич и убеждаетесь в этом, и будете убеждаться ещё не раз. Вон они уже между собой драку затеяли. Пока только теоретически уничтожают оппозицию, но скоро и практически начнут это делать, я уверен. А от этого всем нам плохо будет. Как это в народе говорят: паны дерутся, а у холопов чубы трещат".

Чарнота замолчал.

"Может вы и правы, Евстратий Никифорович, - задумчиво произнёс Маурин, - Ну, что же делать? Как жить?"

333 "Спрятаться в толпе и искать ответы на вопросы. Вместе искать. Вместе легче. Одному плохо", - ответил на вопросы Чарнота.

"Я с ним согласен, - поддержал Чарноту Агафонов. - Открытое непротивление в этой стране сейчас погубит нас всех. Может, умерев, мы и попадём к богу, но преждевременная смерть, я считаю, для человека всегда зло".

Маурин молчал. Видно было с какой интенсивностью работает его головной мозг.

"Так что же, вы предлагаете - распустить коммуну?" - наконец глухо вымолвил он.

"Именно так, - подтвердил догадку товарища Чарнота. - Пусть разбегаются кто куда. Тогда им легче будет уцелеть".

"Уцелеть? Для чего? Для того, чтобы где-нибудь в 60-70 от роду лечь в гроб с радостным чувством, что долго прожил?" - Маурин зло засмеялся. Чарнота не обратил на это внимания и заговорил так, что как будто они и не прерывали обсуждение теории Толстого:

"Лев Николаевич много пишет о том, что очень несправедливо распределено богатство в стране. Одни нищенствуют, другие с жиру бесятся. Он предлагал богатым, по совету Иисуса Христа, раздавать бедным свои имения и жить своим трудом или уходить в аскезу. Однако, многие богатые ставят знак равенства между аскетизмом и жизнью исключительно своими трудами; изнежены, боятся. Сам учитель действительно трудился: и пахал, и сеял. Даже ногу повредил, когда одной 334вдове помогал - сено ей возил. Так повредил, что чуть не умер. Однако жил-то в графской усадьбе. Вот вам ещё одно противоречие. Может быть поэтому и не послушали его богатые люди. Посчитали - "хитрит, старик". Я вот и думаю, что начинать россиянам путь к самосовершенствованию нужно с отыскания способа равномерного распределения богатства. Вот на какой вопрос нужно искать ответ. А за одно нужно выработать определения понятий "вера", "истина", а то даже у Льва Николаевича по этим вопросам сплошной туман".

Чарнота помолчал, подумал и продолжил:

"Я тут не совсем согласен с Львом - есть примеры праведного богатства. Это когда человек своё материальное благополучие сам честно выстроил. В этом случае будет не справедливо запрещать ему своей собственностью распоряжаться по своему усмотрению; своим честно заработанным. И ещё я не согласен с ним в том, что он зовёт просто отчаянно пренебрегать плотской жизнью. Он даже считает, что во всякой беде - "великое благо". Но это уже мазохизм какой-то".

"Хорошо! Понял вас! - Вы теорией будете заниматься, а мы? Вон Васька - кузнец виртуоз, а у него три класса образования. Он по слогам читает. Он-то чем займётся?" - сопротивлялся натиску Чарноты Маурин.

Чарнота ответил не задумываясь:

"Нужно учиться жить во все стороны. Вот мы с вами на равных обсуждаем общечеловеческие проблемы. Но вы ещё прекрасный плотник, а он - врач, - и указал пальцем на Агафонова. - Пусть и Васька работает, 335учится, детей воспитывает, лавирует, уходя от убийственных гнусностей властей. Будем поддерживать связь. Помогать друг другу - чем может каждый. Так легче выжить. А уж когда выработаем или найдём верную теорию настоящей жизни, вот тогда уже и объединимся формально, то есть, по настоящему - в партию. И начнём свою деятельность глобальной значимости".

Маурин надолго задумался. Затем сказал:

"Ладно, пусть они сами решают. У многих уже есть желание уехать в Сибирь. Сибирь большая, выберем место и будем жить. Если они так решат, я их не брошу - поеду с ними".

"От этой власти не спрячешься. Этот путь ошибочный", - это были последние слова, произнесённые Чарнотой на этой встрече. Товарищи разошлись по койкам, чтобы на следующий день продолжить "делать жизнь" в подмосковной толстовской коммуне "Жизнь и Труд".

-------------------------

Коммунары не отказались от идеи переселения. В 1928 году в Сибирь было отправлено два разведчика для подыскания места. В конце года они вернулись и сообщили, что место такое есть. После посевной 1929 года организовали и отправили на новое место бригаду из семи мужиков-плотников для строительства домов готовящимся к переселению коммунарам. Переселение было назначено на весну 1930.

Маурин так и не решился ознакомить всех коммунаров с мнением Чарноты и Агафонова о том, что в Советской России дело толстовцев неизбежно погибнет вместе с его адептами. Так и разошлись их дороги. 336Агафонов устроился на работу в ту больницу, куда коммунары поставляли молоко, а Чарнота уехал в Ленинград на переговоры с Петькой.

Ленинград 1930 года жил в эйфории лозунгов - будто под властью рабочих и крестьян идёт невиданный расцвет жизни народной. Плакаты указывали новый ориентир: "...догнать и перегнать передовые капиталистические страны".

Петька встретил Чарноту на вокзале, и они на двух трамваях (с пересадкой) добрались до петкиного дома. Пётр жил с родителями в небольшой трёхкомнатной квартире. После революции их хотели уплотнить, но отец пошёл в партком завода и объяснил, что у него сын - умный человек растёт и обязательно будет инженером, а инженеру кабинет нужен и вообще жизненное пространство для того, чтобы мыслить... Вобщем отбился: откуда-то позвонили управдому и тот отстал. Петькин дом стоял не далеко от проходной завода, на котором отец и сын работали - строили корабли.

Обучаясь заочно без отрыва от производства во ВТУЗе от Политехнического института, Пётр имел право на учебный отпуск, в котором и находился в тот момент, когда к нему в гости приехал Чарнота.

Петька пошарил по карманам и, сокрушённо качнув головой, констатировал:

"Опять ключи забыл".

Покрутив барашку на двери, за которой раздался мелодичный звон, он подождал. Дверь им открыла благообразная старушка лет семидесяти.

337 Пропустив вперёд Чарноту и сам войдя за ним в прихожую и закрыв дверь, Пётр сказал:

"Вот мама, познакомься. Благодаря этому человеку у вас живой сын. Этот человек спас мне жизнь".

Старушка заплакала навзрыд и бросилась обнимать Чарноту. Тот от неожиданности бормотал какие-то бессвязные слова, гладя при этом старушку по спине: "...не надо, он тоже... Герой он...". Потом собрался с мыслями и сказал:

"Ну что вы так. И сын ваш в долгу не остался у меня. Если бы не Пётр, я бы с вами сейчас здесь не обнимался, а лежал бы в сырой земле под Киевом".

Наконец старушка справилась со своими чувствами и быстро заговорила:

"Петруша, проводи дорогого гостя в столовую, а я - на кухню. Сейчас вас кормить буду".

"Располагайся как дома", - сказал Пётр, когда они вошли в большую, уютно обставленную комнату с круглым обеденным столом посередине и абажуром, нависающим над ним. Главной достопримечательностью комнаты был огромный, во всю стену и до потолка сервант; из красного дерева с фигурками амурчиков и купидончиков, с грушами и гроздями винограда, с массой ящичков и витражными разноцветными стёклами на бесчисленном количестве дверок. В углу под окном на маленьком журнальном столике стоял бронзовый подсвечник сразу для пяти свечей, а 338 на массивном основании подсвечника лежал миниатюрный бронзовый медведь так искусно отлитый, что были видны на его шкуре не только пряди шерсти, но и отдельные шерстинки. От прикосновения человеческих рук концы прядей и шерстинок отполировались и потому шкура медведя местами казалась золотой. Чарнота тоже не удержался и погладил мишку. Усевшись в кресло у столика, Григорий Лукьянович предполагал взять газету, лежащую на нём. Но Пётр взял стул, уселся напротив и тем самым показал, что читать газету будет некогда.

"Позволь, господин генерал, на правах хозяина дома допросить тебя", - сказал он с помощью мимики лица и интонаций голоса, вложив в это выражение иронический смысл. Чарнота усмехнулся и сказал:

"Позволяю".

"Как тебя теперь называть, Григорий Лукьянович?"

"А называй меня Тёмкиным Евстратием Никифоровичем. Я землемер из Псковской губернии", - последовал ответ.

"И почему же так?" - продолжал допрос Пётр.

"А потому, что...", - и Чарнота рассказал всё, ничего не утаивая: и про выигранные деньги, и про Париж, и про Сорбонну и про свои планы, которые он приехал осуществлять в Россию.

Пётр, потрясённый рассказом и нагруженный информацией, надолго замолчал; так надолго, что Чарнота успел до обеда полистать газету. Только после сытного обеда (винегрет и несколько рюмок водки с солёными огурцами, селёдочкой с кусочками холодного картофеля и кольцами репчатого лука в ароматном подсолнечном масле, в качестве закуски, щи 339 кислые, варёная курица с лапшой и ароматный чай с печеньем на десерт) разговор был продолжен.

"Больше всего мне понравилась идея разрабатывать новую идеологию. Меня всё в ВКП(б) тянут. Говорят: рабочий, будешь инженером иди к нам строить светлое будущее, - заговорил Пётр, когда они после обеда пошли в его комнату и сидели там на простых, но прочных рабоче-крестьянских стульях, попивая чай из гранёных стаканов в подстаканниках. - А я не хочу к ним. Туда столько уже человеческого дерьма набежало, что, думаю, задохнусь я в коллективе этих товарищей", - последнее слово Пётр выделил так, что стало понятно его пренебрежение и к слову, и к тому коллективу людей, который под этим словом подразумевается.

"Ведь товарищ - это помощник, а я не хочу им помогать творить то, что они творят. Правда и среди них встречаются человеки, но их уж очень мало. Где хорошие-то люди? Попрятались что ли? Или они только в кино остались?"

Чарнота слушал не перебивая и к концу петькиных откровений его настроение явно повысилось так, что Петр, заметив это, сокрушённо спросил:

"Чему радуешься, Григорий Лукьянович?"

"Евстратий Никифорович, - поправил его Чарнота. - А радуюсь я тому, что своим рассказом ты подтверждаешь мою правоту - марксизм-ленинизм - ложная теория. Вот мне ещё надо прочесть полное собрание сочинений Ленина и тогда, возможно, я смогу ответить тебе на вопрос, 340 который я предвижу: почему ложная? А что касается хороших людей то, хорошие люди, Петро, все перед тобою. Человек рождается и хорошим, и плохим одновременно. В нём всё заложено богом, природой - как хочешь, а заложено кем-то. И дерьмо из него начинает лезть тогда, когда жизненные обстоятельства тому способствуют, а противостоять этому у человека нет сил потому, что нет понимания".

Воцарилось молчание. Друзья думали каждый о своём. Чарнота о том, что как бы убедить Петра, чтобы он всё-таки готовился вступить в коммунистическую партию, но не сейчас, а когда будет ясно кто победит внутри неё в борьбе за лидерство. А Пётр думал и удивлялся такому разностороннему глубокому уму этого профессионального военного:

"Это надо же: философию, социологию, экономику знает, французский язык, турецкий, а не только - как организовать атаку конного корпуса", - восхищался он про себя.

Первым заговорил Чарнота:

"Ты представляешь себе работу разведчика в стане врага?" - спросил он.

Пётр не без удивления ответил:

"Разве что, по литературным произведениям. Про Мата Хари, например, читал.

"Мата Хари плохо кончила потому, что работала на обе враждующие стороны, а ты будешь работать на одну сторону - на человечество", - полушутливым тоном произнёс Чарнота.

341 "Как это?" - спросил Пётр.

"А вот как: я уверен, что впереди нас ждут тяжелейшие и опаснейшие времена, и уцелеть мы сможем только сообща. Вот у меня есть уже два человека, которые согласились посвятить себя этой благородной идее. Ты будешь третьим. Итого: нас четверо. Ещё найдём людей".

Пётр задумался.

"Значит ты хочешь и выживать сам, и помочь выжить человечеству, разработав для него объединяющее мировоззрение? Я правильно тебя понял?"

Чарнота радостно и возбуждённо смотрел на Петьку.

"Если бы ты знал - до чего правильно! Так правильно, что даже я этой правильности до сих пор не знал. Я же только о России и её судьбе думал. А ты широко взглянул - на всё человечество. А что, почему бы и нет: разработав правильную идеологию, мы спасём Россию, а через неё и весь мир. Браво, Петька. Ну, ты и молодец!"

"О чём вы тут, мальчики, беседуете?" - спросила Галина Степановна, когда вошла в комнату к сыну и услышала восхищённые возгласы Чарноты.

"Да вот, мама, Евстратий Никифорович, - при этих словах Пётр взглянул на Чарноту и получил от него знак одобрения (правильно произнёс новое имя своего друга), - предлагает мне одно очень хорошее дело делать вместе".

"Если предлагает, то и соглашайся. Он человек хороший. У меня чутьё на людей", - серьёзно сказала женщина.

342 "Спасибо, Галина Степановна, за поддержку и за столь лестный отзыв о моей персоне", - поблагодарил Чарнота.

Старушка благожелательно кивнула, постояла у окна, глядя на улицу и на редких прохожих, проходящих по ней и с грустью в голосе произнесла:

"Что-то с нами будет. Ох, тревожно у меня на душе, - помолчала и уже весело добавила. - Ладно, мальчики, беседуйте. Придёт отец - будем чай пить. А я пошла, беседуйте", - повторила она и тихо вышла из комнаты, также тихо прикрыв за собой дверь.

"Хорошая у тебя мать",- выдержав паузу, сказал Чарнота.

Петька тоже не сразу откликнулся:

"Да, хорошая, но матери, наверное, все хорошие. Разве бывают плохие матери?"

"Бывают, Петька и плохие. Бывают такие, что и детей своих убивают".

Помолчали.

"Завтра, Евстратий Никифорович, я хочу пригласить тебя в Эрмитаж. Покажу тебе как цари русские жили. Пойдём?"

"Конечно, сходим, - сразу согласился Чарнота и добавил: - Ты мне ещё должен рассказать о Махно и его анархии. Ведь анархизм - это один из предлагаемых умными людьми вариантов обустройства жизни человеческой. Нам нужно знать его суть, коль мы ставим перед собой такие задачи. Есть абсолютизм - мы в нём жили до 1917 года. Народ от него отказался и поддержал большевиков. Теперь вот нам навязывают жизнь в условиях пролетарского коммунизма".

343 Петька поправил:

"Согласен, что навязывают, но навязывают не жизнь, а строительство этой жизни - жизни при коммунизме. Что же касается анархизма, то я в нашей библиотеке подчитал Бакунина, Кропоткина. Ерунда - эта анархия. В современных условиях люди не могут жить без государства. Государственность - это хребет народа. Не сможет народ объединится в государство - другие народы его поглотят".

"Вот, Пётр, - обрадованно воскликнул Чарнота, - ты уже и работаешь на нашу идею - ищешь варианты. Но про Махно ты мне, всё-таки, расскажи".

В дверь постучали. Пётр подошёл и открыл её. В дверном проёме показался высокий, седовласый пожилой блондин.

"А, отец, отработал? Заходи", - сказал Пётр, пропуская в комнату человека. Тот подошёл к Чарноте и, протянув ему жилистую руку, сказал:

"Спасибо вам за сына. Давайте знакомиться: Бут Александр Васильевич".

Чарнота ответил на рукопожатие и представился.

"Пойдёмте в столовую. Там мать уже чай собрала", - сказал Александр Васильевич.

"Хорошо, спасибо отец, мы сейчас придём", - ответил на приглашение Пётр.

344 Когда молодые люди вошли в столовую, старики уже сидели за столом и пили чай с бубликами. Хлопоты по разливанию чая пришедшим, взяла на себя Галина Степановна.

"Как вам работается, Александр Васильевич?" - спросил Чарнота, отхлебнув горячего чая из своего стакана. Старик взглянул на сына и, получив молчаливое одобрение, заговорил:

"Плохо работается, шаляй-валяй работается. У всякого дела должен быть хозяин - ответственный, совестливый, то есть уверенный, что его дело должно быть сделано хорошо и, главное, свободный. А у нас что: начальников - куча, но каждый из них от принятия решений бежит. Вот и приходится по всякой ерунде к директору идти. Тот мужик хороший - примет, выслушает, поддержит, нагоняй даст нашему цеховому начальству, а толку?! Они свой стиль работы не меняют. Им не дело важно, а их карьера - так и стремятся перескочить повыше, чтобы свои мелкие дела не решать, а получить право решать крупные. Но и там, я уверен, они будут юлить, крутить, хитрить и наверх зариться. Это их суть - этих чёртовых советских карьеристов".

"Вот оно как! - восхищённо воскликнул Чарнота. - А я, признаться, думал, что там, где рабочие взяли власть, царит рабочая атмосфера порядка, чёткости, ответственности, доверия".

"Какое там доверие!. Они между собой грызутся, эти партийные товарищи. Вот сегодня даже меня троцкистом обозвали. А я же в их партию не вступаю", - совсем разгорячился старик.

345 "Саша, Саша, успокойся! Тебе же нельзя волноваться, - сказала старушка и пояснила, обращаясь к Чарноте, - Сердце у него больное. Нельзя ему так".

"Право же, Александр Васильевич, нужно к таким вещам относиться хладнокровно. Ведь не вы же затевали эту революцию. Не вы царя скидывали. Так что, наблюдайте как бы со стороны и близко к сердцу не принимайте",- попробовал загладить свою вину гость, виновато взглянув на Галину Степановну.

Старик улыбнулся.

"Да ладно, что там. Я это всё понимаю, но дело страдает. Был бы порядок - мы бы такие суда строили - заглядение; и быстро бы строили. Вот нам рулевую машину поставили недоукомплектованную. И, я уверен, на том заводе, где её делали, отчитались чин-чином. А мы от них уже месяц допоставки добиться не можем. Директор поехал в Москву на них жаловаться. А по делу так должно было быть: по договору должен был поставить в такой-то срок; не управился - плати штраф, неустойку. Иногда и платят, а толку - платят-то не из своего кармана, а из государственного. Так всё и продолжает идти шаляй-валяй. Каждому делу хозяин нужен", - ещё раз повторил старик эту свою ключевую мысль и умолк.

"Хорошо, Александр Васильевич, понял вас. Спасибо за разъяснения - сказал Чарнота и, обращаясь к хозяйке, - и вам, дорогая Галина Степановна, спасибо за чай и простите меня".

С этими словами Чарнота поднялся из-за стола и вышел в комнату Петра, кивком головы приглашая хозяина комнаты последовать за ним. Тот 346 быстро допил чай, поцеловал мать и вышел за гостем.

Григорий Лукьянович стоял у окна и как только услышал, что за Петром закрылась дверь, повернулся и горячо заговорил:

"Вот, ещё одно подтверждение, что эти люди долго у власти не продержатся. Они или уйдут, или страну погубят, но тогда и сами полягут".

"Если и произойдёт такое, то очень не скоро, - возразил Пётр. - Ресурсы страны на столько велики, что растрачивать их можно ещё очень долго".

Чарнота удивлённо уставился на Петра. Затем произнёс:

"Это учёба тебе так кругозор расширяет, что ты оказываешься способен оценить ресурсы целой России?"

"Возможно, - ответил Пётр. - Давай-ка Григорий Лукьянович, спать укладываться, а то сегодняшний день уж очень бурным оказался - приустал я".

---------------------------

Чарноте постелили на раскладной кровати, а Пётр улегся на своём диване. Когда потушили свет, уже в темноте, Пётр произнёс:

"Когда увидел тебя в крестьянской одежде, сидящим на телеге и читающим "Правду", не поверил глазам своим. Раза три обошёл вокруг, всё всматривался - ты это или не ты. Только потом решился подойти. И только после того развеялись мои сомнения, когда ты меня узнал и бросился обниматься. ЧуднО!"

Чарнота что-то буркнул в ответ и Петька понял, что его друг уже спит.

347 ------------------------------

На следующий день, позавтракав, друзья отправились в Эрмитаж. У Калинкина моста через реку Фонтанку, они с трудом влезли в переполненный трамвай, который по Садовой улице довёз их до Невского проспекта.

Выбравшись из тесноты и духоты на простор с чистым воздухом, они решили прогуляться пешком по Невскому, чтобы, дойдя до арки Главного штаба, выйти на площадь к Александрийскому столпу.

Шагая по проспекту, Пётр обратил внимание на то, что его генерал усиленно о чём-то размышляет.

"О чём думаешь, Евстратий Никифорович?" - спросил он.

Чарнота ответил не сразу. Его взгляд безучастно проскользил по фасаду Казанского собора и только на мосту через Мойку Чарнота заговорил:

"Ты вчера обратил внимание, что твоего отца на работе обозвали троцкистом? Это о чём говорит? - Григорий Лукъянович, не дожидаясь ответа на свои вопросы, продолжил. - А говорит это о том, что Троцкий кому-то проигрывает, если уже на самом низу, как они любят выражаться - "в массах", слово "троцкист" стало ругательством. Остаётся выяснить: кому Троцкий уступает".

"Это так важно?" - спросил Пётр.

Чарнота взял друга за рукав и они, повернув за мостом налево и пройдя метров двадцать, остановились у гранитного парапета набережной 348 - так было удобней разговаривать на политически острую тему.

"Очень важно! Зная это, а также зная личные качества победителя, можно вычислить что нас ждёт в ближайшем будущем. Лев Николаевич Толстой стоял между двумя противоборствующими сторонами: царским правительством и революционерами; стоял и призывал стороны отказаться от насилия. Они его не услышали. Большевики выбрали насилие, а что это такое? Это война, а в войне очень многое зависит от военачальника".

"Война уже кончилась. Большевики победили", - возразил Петька.

"Э, нет - большевики временно победили в войне в собственной стране, воюя с какой-то частью своих соотечественников и потому они обречены воевать вечно. Они победили не иноземцев, которым есть куда уходить. Мне как-то в руки попалась брошюрка Троцкого; так вот там он выдвинул идею "перманентной революции". Знаешь что это такое?"

Петька отрицательно покачал головой.

"Перманентная революция - это непрерывная революция. А революция - это социальная катастрофа. Троцкий предлагал нам жить в условиях непрерывной катастрофы. Неспроста это, человек понимал - в какую трясину они влезли и предполагал сопротивляться до конца.

Петька оживился:

"Ну, так тогда и хорошо, что этот мерзавец проиграет!"

"Ничего тут хорошего нет: не Троцкий, так другой. Большевики вынуждены будут постоянно воспроизводить условия войны. Так им легче управлять, и только так они могут уйти от ответственности за свои 349 злодеяния. Они говорят, что строят коммунизм, но это - глупость. Все нормальные люди: вот такие как ты и твой отец будут это видеть и станут естественными противниками большевиков, а те будут с такими как вы воевать и так бесконечно. Или до тех пор, пока ресурсы страны не иссякнут".

По реке проплывал кем-то пущенный бумажный кораблик. Пётр смотрел как тот удаляется и когда он совсем скрылся из виду произнёс:

"Да, не весёлую перспективу ты рисуешь".

Чарнота сплюнул на воду, похлопал по плечу своего друга и сказал:

"Во все времена человеческой истории людям жилось плохо, а цивилизация, тем не менее, развивается. Давай-ка этому процессу способствовать. Пошли смотреть царские хоромы".

--------------------------

Со стороны Невы был открыт парадный вход в Зимний дворец - обитель последнего русского царя и его семьи. Друзья поднялись по белой мраморной лестнице на второй этаж. Спросили у служителя музея как пройти в тронный зал. Тот им объяснил.

В тронном зале они задержались не надолго. Чарнота смотрел на великолепие царского трона и сокрушённо качал головой. Затем притянул к себе Петра и сказал ему на ухо:

"Блестящий центр России внутри оказался гнилым".

Пётр согласно кивнул головой.

Они ещё несколько часов бродили по залам дворца-музея. Перекусили 350 в буфете пирогами с чаем и отправились в обратный путь. Уже дома Пётр, сидя в кресле у журнального столика, сказал, стоящему у окна Чарноте:

"Я вот думаю: а может быть оправдана вот такая роскошь для правителя земли Русской. Вот мы с тобой ехали в переполненном трамвае, а вагоновожатый сидел в отдельной кабинке и никто его не толкал, не дышал в ухо или даже в лицо винным перегаром или духом гнилых зубов. А если бы водитель находился бы в таких же условиях, что и пассажиры, то трамвай бы и с места не стронулся".

Чарнота усмехнулся:

"Понял твой образ Пётр, понял. Во-первых, в кабине водителя всё просто - нет бриллиантов, золота, хрусталя, а, во-вторых, водители меняются. А если его не менять - завезёт он нас чёрт знает куда, тем более что "вагон", в котором едет целый народ, он не по рельсам катит, а по бездорожью неизвестности пробирается. Ну, а теперь давай - рассказывай мне всё, что знаешь, про Махно и его идеи".

Пётр задумался.

"Нестор Иванович Махно родился в бедной семье. Отец у него умер, когда ему и года не исполнилось - в 11 месяцев, кажется. У матери, кроме Нестора, ещё четыре души детей и ни кола, ни двора. Намаялся он в детстве, а потом - на всяких работах по найму. Богатых ненавидел лютой ненавистью. Даже когда со мной беседовал - всё не верил, что я из рабочих, всё выпытывал: а не из богатых ли я. Ненавидел он и всех 351 чиновников царских потому, что и от них натерпелся. В молодости он в банде был, банде молодых анархистов - грабил банки, почту, богатых одиночек. Даже убивал людей за то, что они богатые или чиновники. Его же за это в 1910 году к смерти приговорили, но помиловали как малолетку. Я так думаю, что анархия его тем и привлекла, что предполагала отказ от всякой власти, от всякой государственности, а потому - и от чиновников-паразитов. Идеи анархизма, как он их понимал, он попытался реализовать в анархической коммуне под Гуляйполем, куда сам приезжал и наравне со всеми работал. А в войске своём был абсолютным диктатором - психом".

"Как это - "психом"? - задал уточняющий вопрос Чарнота.

"Да так, - психанёт и расстреляет человека. Рассказывали мне, когда я работал в коммуне, что он одного своего махновца собственноручно шашкой зарубил при всех за то, что тот в походе старуху ограбил - поросенка у неё забрал. В то же время, были у него и жена, и ребёнок, которых он очень любил и буквально плакал, когда рассказывал мне, что они погибли при невыясненных обстоятельствах. Ко мне он хорошо относился - с какой-то отеческой любовью. Я это ощущал.

Советскую власть, созданную большевиками, ненавидел за то, что считал её государственностью ничуть не лучшей, чем царская. Партийную бюрократию ВКП(б) он сравнивал с дворянским классом. Больше всего он уважал землеробов, но и к рабочим относился хорошо. Говорил, что рабочие должны владеть теми предприятиями, на которых они работают и сами ими управлять. Выступал за Советы и говорил, что в них должны 352 избираться только труженики непосредственно участвующие в том или ином, необходимом для народного хозяйства, труде.

Полиции никакой не нужно, - говорил он, - рабочие и крестьяне сами в состоянии организовать свою защиту. Вообще-то, анархию как науку он изучал в Москве в Бутырской тюрьме, откуда его освободила февральская революция 1917 года.

Вранья среди своих не любил. Говорил, что "...труженики вообще не должны знать: как это обманывать друг друга. Ведь когда делаешь что-то для себя - не обманываешь. Это те, кто ничего своими руками не делают - не умеют делать, обманывают друг друга, а мы не должны"".

Петька замолчал на несколько секунд и уточнил:

"Дословно, может быть, не умею привести слова Махно, но за смысл ручаюсь.

И вот что интересно: иногда он начинал говорить, ну чисто на большевистском языке; говорил, что крестьяне и рабочие должны готовиться к переходу всех земель, фабрик и заводов в общественное достояние. А я вот думаю: ну если всё будет общественным, то без чиновников по сути, а не по названию, не обойтись. Невозможно управлять общественным достоянием без чиновников. Для меня это очевидно, а он этого не понимал. Он вообще собирался уничтожить принцип частной собственности, а это большевизм чистой воды.

И ещё я однажды на митинге в коммуне "Голота" услышал от него такие слова. Они врезались мне в память. Сейчас. Минуту".

353 Петька замолчал. И видно было, как напрягает он память, чтобы не исказить слова Махно.

"Вот, - наконец сказал он, - "Уже сейчас свободой пользуются не народ, а партии. Не партии будут служить народу, а народ - партиям" - продекламировал Петька.

Чарнота встрепенулся:

"Погоди, погоди..., - и он наизусть ещё раз воспроизвёл то, что только что сказал Пётр. - Гениально! Как в точку! Ведь именно сейчас это и происходит в России!"

Петька продолжал:

"В своём "государстве" он предполагал наладить между крестьянами и рабочими товарообмен и таким образом сделать государственную власть ненужной.

Он и с Лениным встречался; а о его "мудрости" (о которой сегодня коммунисты трубят на каждом углу) очень скептически отзывался".

Петька помолчал и через некоторое время произнёс:

"Всё, кажется. Больше мне нечего сказать по Махно и махновщине".

"А и этого довольно", - благодарно взглянув на Петра, произнёс Чарнота.

-----------------------------

На следующий день Чарнота засобирался в Москву. И как ни отговаривали его хором все обитатели квартиры на улице Войтика, ни 354 просили погостить ещё - не поддался уговорам генерал.

На вокзале, прощаясь с Петром, Чарнота сказал:

"А в партию вступать готовься. Не сейчас, конечно, а тогда, когда будет ясно кому нужно будет дифирамбы петь. Не забывай, что ты разведчик в стане врага. Для разведчика самое главное - это сведения. Новое слово вышло в обиход - "информация". Так вот, беспартийным тебя никуда не возьмут, хоть ты и дипломированным инженером будешь. А для партийного - все дороги открыты будут - полезешь по служебной лестнице, а там - чем выше - тем больше информации. Опасно, конечно, но, как говорится: "бог не выдаст, свинья не съест", прорвёмся!"

С этими словами Чарнота обнял Петра и они расстались на долгие два месяца.

-----------------------------

В Москве Чарнота, с помощью Агафонова, устроился на работу в хозяйственную часть Московского Государственного Университета (МГУ). Дали ему комнату в студенческом общежитии. Обзавёлся он кое-какой мебелишкой. Свёл знакомство с библиотекарями МГУ и в свободное от работы время приступил к изучению литературного наследия "вождя мирового пролетариата" Владимира Ильича Ульянова (Ленина).

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ




 

Роман "И Г Р У Ш К А"

 

Автор: Лобанов Владимир Алексеевич (Социальный)


 

Редакция 2016 года.

 

К Н И Г А 2

Внук Шарикова.

 

Прошло двадцать лет.

Бывший белый генерал Чарнота Григорий Лукьянович, нелегально проникший в Советский Союз под именем Тёмкина Евстратия Никифоровича, так с новым своим именем и живёт. Ему уже семьдесят. Чувствует он себя не плохо. Сердце иногда покалывает, да в глазах вдруг белые мухи появляются, а в остальном - всё хорошо. Этот колоритный, с седой шевелюрой, всегда чисто выбритый старик, - продолжает работать на складе Института психиатрии в Ленинграде, куда он перебрался из Москвы вместе с женой Людмилой сразу после окончания Отечественной войны. Помог ему с пропиской и жильём в Ленинграде его друг - Пётр Александрович Бут, который работает на Адмиралтейском заводе в должности главного строителя кораблей. Пётр Александрович получил бронь и потому на фронте ему быть не пришлось. Однако, военного лиха он хлебнул достаточно, оставаясь в блокадном Ленинграде все её 900 дней. Родителей своих он похоронил в 1942 году - не выдержали старики блокадных условий жизни. Он и сам выжил только потому, что и дневал, и ночевал прямо на заводе - там, в заводской столовой, кормили, поэтому-то и выжил.

Поселил Пётр Александрович своего друга Евстратия Никифоровича с женой Людмилой в том же доме, где и сам жил, но только этажом выше. Там до войны жили одинокие старики, за ними числилось две комнаты в пятикомнатной 2 коммунальной квартире. Старики умерли - после блокады Ленинград вообще обезлюдел. Свободного жилья стало много, поэтому прописать своего друга с женой в опустевшую квартиру главному строителю судостроительного завода союзного значения не составило труда.

-----------------------------

Людмила Вениаминовна Крымская ушла от своего мужа - Никиты Сергеевича Ореха после его безобразной выходки. В 1935 году, летом он вернулся из очередной заграничной командировки. Его вызвали в Кремль и там сам Молотов - председатель Совета народных комиссаров дал ему серьёзный нагоняй за, якобы, упущения в дипломатической работе. Орех видел, что это ничем не прикрытые придирки и понимал - с этого эпизода дни его жизни сочтены. Выйдя из кабинета Молотова, он позвонил в кремлёвский гараж, вызвал машину и поехал в ресторан "Метрополь" у Никитских ворот. В этом ресторане директором работал его друг детства. Напились они тогда крепко.

Приехав домой, Никита Сергеевич обозвал жену шлюхой. Сказал, что знает о всех её похождениях и заявил, чтобы она убиралась из квартиры " ...к чёртовой матери". Людмила не заставила себя долго ждать и, собрав в небольшой чемодан кое-какие пожитки, на той же машине - из кремлёвского гаража, которую муж предусмотрительно не отпустил, уехала к своему возлюбленному. Через неделю Людмила и Никита оформили официальный развод. Никита, сказал, чтобы она наняла грузовик и вывезла из их квартиры всё ценное; что ему ничего не нужно - он "...и так проживет".

Через два года Людмила узнала от бывших соседей по лестничной клетке, на которой располагалась их квартира, что Никиту арестовали ночью и вот уже 3 несколько месяцев он не возвращается, а квартира опечатана.

Кто знает - может быть Никита Сергеевич Орех таким образом спас свою бывшую жену от участи жены врага народа.

--------------------------------

Олег Полиграфович Шариков. Тот самый - странный ребёнок двух лет отроду, а выглядевший на все 5 в 1928 году. С ним Чарнота познакомился на квартире сестры Людмилы - Натальи Вениаминовны; и вот в 1938 году (то есть тогда, когда ему исполнилось 12) этот подросток выглядел на все 20 и однажды привёл в квартиру молодую женщину и сказал обомлевшей матери:

"Вот мама, это моя жена. Её зовут Настя. Теперь мы будем жить вместе. - Ирина Петровна ничего не сказала, а Наталья Вениаминовна, узнав об этом, только усмехнулась про себя и на правах хозяйки определила:

"Чтож - вместе, так вместе".

В 1941, когда враг рвался к Москве, и было объявлено чрезвычайное положение, Шарикова Олега Полиграфовича остановил на улице патруль. По документам человеку, стоявшему перед патрулём, было 15 лет, но на вид ему можно было дать, ну, никак не меньше, 25. Патруль забрал подозрительного в комендатуру. Домой он больше не вернулся.

Мать попыталась разыскать сына. В комендатуре ей сообщили, что 50 человек, задержанных в тот день, отправили на окопные работы и указали район. На трамвае, на попутке Ирина Петровна почти добралась до указанного места, но дальше её не пустили - немец прорвался.

В 1942 году Настя родила мальчика. Рождение ребёнка так благотворно отразилось на матери, что женская красота её несказанно расцвела. Пётр Александрович, который приехал в Москву после войны, чтобы помочь другу с переселением, с первого взгляда влюбился в женщину. Уже на следующий день 4 после их знакомства, он сделал ей предложение, а ребёнка, сказал, что усыновит и будет любить его как родного. Настя дала согласие, а Чарнота так этому обрадовался, что на свои сбережения закатил невиданный для послевоенного времени банкет в одном из московских ресторанов. Дело в том, что Григорий Лукьянович давно присматривался к малышу и отмечал в его поведении нечто такое, что было не свойственно обычным детям его возраста. Любимым занятием Ивана (так решила назвать его Настя) в три года было перекладывание пуговиц из одной коробочки в другую и рассматривание их. Настя, чтобы занять ребёнка (чтобы тот не мешал делать дела по хозяйству) вынимала из комода старинную шкатулку полную разными пуговицами. Сажала Ивана за стол, ставила эту шкатулку перед ним, а рядом - какую-нибудь другую посудину, в которую можно было пуговицы перекладывать. И ребёнок как будто засыпал на несколько часов, то есть как будто его и дома не было.

Вот однажды Чарнота, застав Ивана за этим занятием, примерно с полчаса наблюдал за ним. Ванечка брал из шкатулки очередную пуговицу, рассматривал её и бережно клал в посудину. Дольше всего он рассматривал перламутровые пуговицы. Всё это было очень необычно и Чарноту мальчик заинтересовал. Он стал наблюдать за ним: то заметит как тот с нежностью гладит кошку, то отметит как ловко управляется он с мячом. Ему ещё и шести лет не исполнилось, а мать однажды ночью обнаружила сына читающим с фонариком под одеялом книгу про Синдбада-морехода. Когда об этом узнал Чарнота, то был изумлён и понял, что этим ребёнком нужно серьёзно заниматься.

Вот почему Чарнота так обрадовался, когда узнал, что Пётр и Настя сошлись и что теперь они все будут жить в Ленинграде в одном доме.

----------------------------------

За двадцать лет Григорий Лукьянович далеко продвинулся в своих научных изысканиях в области политэкономии. Он прочёл два раза полное собрание 5 сочинений Ленина, полное собрание сочинений Маркса и Энгельса, составленное, переведённое и изданное учёными Института марксизма-ленинизма при ЦК ВКП(б). В последнее время он изучал работы Сталина по начавшему выходить в 1946 году шестнадцатитомному собранию его сочинений.

Всё прочитанное он тщательно конспектировал и готовился сам писать. Количество накопленного материала его просто распирало. Нужно было писать самому и, в отличие от официальных советских писателей, он должен был сам позаботиться о том, кто именно будет его читателем. На маленького Ивана Чарнота и возлагал свои надежды в этом отношении.

Внук Шарикова очень любил кинематограф. Не было для него награды больше, чем посмотреть очередной фильм. А когда в доме появился первый советский бытовой телевизор КВН, с водяной линзой для зрительного увеличения экрана, ребёнка было очень трудно оттянуть от него.

Петра Александровича всё это очень беспокоило, и он горячо доказывал своему другу:

"Пойми ты, Евстратий Никифорович, что все эти советские фильмы искажают действительность. Он их насмотрится, поверит им и что же? Да он в жизнь войдёт изуродованным - с искажённой картиной мира в голове!"

"Не волнуйся Петро, - успокаивал друга Чарнота. - А мы-то на что? Вот выйдет он в реальную жизнь, начнёт шишки набивать; к кому он пойдёт за разъяснениями? К тебе и, надеюсь, ко мне. Вот мы его новое рождение и примем. Я же тебе рассказывал про Толстого: у него человек рождается два раза - физически и духовно. Вот мы и примем духовные роды нашего Ивана. Советские фильмы лживы, да, но учат-то они чему? - спросил Чарнота и сам ответил. - Учат они добру, честности, вере в силу справедливости и правды. Вот и не будем им мешать - пусть мерзавцы хорошему учат нашего мальчика, а мы его научим каким 6образом это хорошее можно утвердить в людской среде"

На том и порешили.

С тех пор Чарнота стал для Вани всем: и отцом, и матерью, и нянькой, и учителем.

Пётр Александрович много работал, приходил домой поздним вечером, уставший. Настя кормила его ужином и он сразу, посидев у телевизора буквально минут пять, засыпал. Настя будила его, вела в спальню и укладывала спать. Она тоже работала - на том же заводе, что и Пётр. Он её туда и устроил - в трубный цех, изолировщицей. Ей эта работа не понравилась и она перешла в заводскую столовую. Окончила вечернее отделение кулинарного техникума и вот уже год, как директорствовала в заводской столовой.

В конце 1946 года Настя родила девочку. Назвали её Оксаной.

Вот так и получилось: отец - на работе, мать - с младенцем, а Чарнота - с Ваней. Позже Ванечку устроили в детский сад. Чарнота утром приводил его туда и вечером забирал. Одна воспитательница детского сада, украинка по национальности, пока Ваня у своего шкафчика самостоятельно переодевался, отвела Чарноту в сторону и восхищённо поведала ему:

"Ваш внучек, вот уж бут, так бут; камень, а не мальчишка. Уж коли чего захочет - добивается своего ну, просто, с каменным упорством. - Помолчала и после паузы добавила. - Инженером будет".

Почему именно инженером Чарнота уточнять не стал. Видимо эта женщины считала, что для инженера самое главное качество - упорство в достижении цели.

Позже Чарнота узнал от Петра, что "бут" в переводе с украинского - "камень".

К шестилетию подарил Чарнота Ване сразу два одинаковых набора строительных кубиков. Долго Ваня с ними возился в этот день, гулять даже не пошёл; друзья звали - не пошёл. Наконец выстроил целый город с башенками, куполами, арками. Григорий Лукьянович ему помогал. В комнату как раз зашёл отец и спрашивает:

"Что же ты построил, сынок?"

7 "Царство" - отвечает.

Мужчины куда-то вышли из комнаты. Через некоторое время возвращаются, а Иван резинкой от трусов (он эту резинку у матери из мешка добыл. Из того мешка, который с разными тряпками под швейной машинкой лежал) как будто каким-то сказочным оружием расстреливает выстроенное царство: купола, башни, арки - всё развалил.

"Что ж ты делаешь, Ванечка? Строил-строил, а теперь разрушаешь, зачем?"- спросил Чарнота.

"А там царь живёт", - был ответ.

"Так пусть себе живёт", - включился в разговор и Пётр.

"Он плохой, он бедных дразнит".

Мужчины переглянулись. А когда вышли из комнаты Чарнота торжественно заметил:

"Запомни этот день, Петро. Твой сын впервые в своей жизни встал на защиту униженных и оскорблённых. Ему только шесть лет, а он уже за социальную справедливость воюет".

Пётр, довольный, рассмеялся:

"Да уж, и меня он удивил!" - сквозь смех воскликнул он.

"Надо это чувство справедливости у него укреплять", - сказал Чарнота.

"А это не сложно - сам ему читай и давай читать самостоятельно побольше сказок. В них справедливость всегда торжествует", - подсказал Пётр.

"Верно. Так и нужно делать", - согласился Чарнота.

"И вот ещё что, - добавил Пётр, - Ивану нужно искать дело, которым бы ему нравилось заниматься. Понимаешь, - Пётр замолчал и задумался. - понимаешь, человек, занятый делом, совсем иной человек, чем праздный оболтус. У такого человека появляется мирная жизненная основа, которой он дорожит. Более того, 8 я думаю, что только такие люди заинтересованы в стабильности реальной жизни, то есть они не хотят никаких революций, войн, предпочли бы жить в обществе без лжи. Другими словами: люди, занятые интересным для них делом - самые мирные люди на земле".

"И именно эти люди острее всех ощущают давящую, тупую, ненормальность несовершенной государственности", - подхватил Чарнота. Пётр с заинтересованным удивлением взглянул на друга и согласился: "И это верно".

Они вышли из комнаты, оставив Ивана разбираться со своими кубиками.

"Ты помнишь тот первый твой подарок своему приёмному сыну?" - спросил Чарнота.

"Это педальный автомобиль, что ли?" - уточнил Пётр.

"Да, да. Тогда твой сын ещё был мал для такого подарка, а теперь - как раз. Так вот, мы как-то, гуляя с ним, нашли тут не далеко площадку, залитую новым дорожным материалом. Как он называется, забыл".

"Асфальт", - подсказал Пётр.

"Вот, вот - асфальтом. Я его на эту площадку целый месяц водил. И он с твоей машины там не слезал. Мне всегда большого труда стоило уговорить его идти домой".

"Отлично, - перехватил инициативу в разговоре Пётр, - Вот и развивай у него тягу к шофёрскому делу, а я буду тебе в этом помогать всячески. У меня на заводе есть гараж. С завгаром я договорюсь. Нужно будет туда его сводить. Пусть посмотрит на настоящие машины".

Скоро Чарноте подвернулся случай дать Ивану хороший урок шофёрского дела.

Выстроил тот как-то целый город из кубиков. И стал по улицам этого города на игрушечной машине разъезжать. Тащит её на нитке и лихо поворачивает. Да так лихо, что целые дома рушатся. Чарнота увидел это и говорит:

"Плохой ты шофёр, Иван. Задача шофёра проехать так, чтобы не только не 9 разрушать ничего, но даже не задеть ни одного угла, ни у одного дома".

Ваня насупился. Плохим шофёром быть не хотелось. Всё, что развалил, восстановил и стал аккуратно ездить по улицам своего "города"; медленно, но аккуратно. К задней части машинки привязал ещё одну нитку но - покороче. И как только машинка не вписывалась в поворот, руками её не трогал, а за заднюю нитку подавал назад (будто включая заднюю скорость) и затем проезжал, ничего даже не задев.

С тех пор любимым Ваниным занятием стало вождение машин.

В своём педальном автомобиле он души не чаял. В него можно было садиться, у него был руль, и он мог по воле водителя двигать куда угодно. На площадке заднего двора дома (той - хорошо асфальтированной площадке), дед помог внуку разрисовать её мелом так, что получился городской дорожный узел: с улицами, разными перекрёстками, тротуарами, пешеходными переходами. Чарнота с работы принёс много кружочков, выпиленных из фанеры и раскрашенных в цвета светофора. Детвора дома чуть ли не ночевала на заднем дворе. Кто-то из них принёс настоящий жезл регулировщика... Вобщем, из пяти ивановых одногодков трое, когда выросли, стали шоферами. И Иван в том числе.

Но до того, как ощутить себя настоящим самостоятельным-самодостаточным водителем автомобиля, Ивану пришлось отучиться 8 лет в школе, 4 года в техникуме и отслужить четыре года на Советском Военно-Морском флоте.

------------------------------------

Когда Иван пошёл в школу - первый раз в первый класс; чтобы дать почувствовать ребёнку - на сколько важен и ответственен наступающий момент, открывающий для маленького человека целую эпоху, дед организовал всё так, что вместе с Иваном на праздник первого звонка пошли: он сам, отец, мать и маленькая 10 Оксана, которой до школы нужно было расти ещё целых четыре года.

Детей в класс ввела их первая учительница; уже не молодая и потому, как показалось Чарноте, надёжная воспитательница его Ивана.

Когда детишек завели в класс, а учительница предложила занимать любое понравившееся место, Ивану приглянулась парта у окна в последним ряду и он за эту парту и сел. Так все восемь лет он и просидел на этом месте. Вид из окна позволял ему иногда уноситься из класса, от скучного урока - за тридевять земель в тридевятое царство, в тридевятое государство. Книжки и радио, передачи которого он иногда слушал, но особенно кино, так развили его воображение, что перенестись куда угодно и в любое время, для Ивана не составляло труда. Учительница рассказывает о глаголах и спряжениях, а Иван повернёт голову налево, уставится в голубое небо и унесётся на "Планету Бурь" или с Ихтиандром - в глубины морские, или на парголовские озёра, где каждое лето родители снимали дачу, и где он с местными мальчишками рыбачил. Для рыбалки сначала нужно было в заводях наловить букарок и клопов (это не тех клопов, что по стенкам коммунальных квартир ползают, а ночью пьют кровь из спящих людей, а клопов - из которых затем выводятся бабочки и мотыльки, а из букарок - стрекозы). А затем на них ловить рыбу. Для ловли букарок и клопов нужно было взять сачок или намётку (большой сачок треугольной формы) и бродить по колено или даже по пояс в тёплой стоячей воде, пахнувшей прелыми водорослями и ещё чем-то живым, какой-то основой жизни; бродить среди кувшинок и лилий, прижимая сачок или намётку ко дну и протраливая этим инструментом один за другим участки заводи.

Дачу в Парголово организовал дед Евстратий. Он сказал родителям, что детей летом обязательно нужно вывозить на природу - на чистый воздух, с парным коровьем молоком, клубникой и зеленью прямо с грядок.

11 ------------------------------

После переезда в Ленинград и окончательного обустройства на новом месте, Чарнота решил проведать тех хороших людей, которые двадцать с лишним лет назад помогли ему вернуться на родину. Людмила изъявила желание поехать вместе с ним и они, наняв таксомотор, отправились в Парголово.

Дом Даши и инженера-гидростроителя Петра стоял всё там же. Однако, это уже был другой дом: от блеска ухоженности не осталось и следа. Давно не крашенные резные наличники окон потемнели, местами сгнили, а кое-где не хватало и целых фрагментов от них. Крыльцо покосилось, а крыша прохудилась и новые заплаты из дранки, очевидно не спасали дом от протечек. В дом входить Чарнота не решился. Какое-то внутреннее чувство подсказало ему: это уже другой дом, какой-то враждебный. Что-то с домом неладное творится, а если так, то, значит, и хозяева дома не в порядке.

Разыскал Чарнота Сергея Михайловича Арсеньева - того попа-расстригу, который в те - давние времена промышлял извозом и довёз его бесплатно до вокзала.

Сергей Михайлович внешне не изменился - это был всё тот же старик с окладистой бородой. Разве что цвет бороды стал абсолютно белым, да, может быть , она ещё и поредела; а так - в облике Арсеньева время остановилось.

Арсеньев не сразу узнал Чарноту, а только тогда, когда тот ему напомнил обстоятельства их знакомства. И тут его как прорвало:

"Как же, как же, Евстратий...", - он замялся.

"Никифорович", - подсказал Чарнота.

"Евстратий Никифорович, а вам не икалось? Как же я вас часто вспоминал! А знаете почему?" - и, не дожидаясь ответа Чарноты, Арсеньев рассказал: - А потому, что вы меня тогда крепко зацепили Толстым. Помните? Я после разговора с вами начал собирать запрещённые труды Льва Николаевича. Нашёл его "Евангелие...", 12"Исповедь" и ещё много чего. Всё прочёл и вот теперь могу сказать: я толстовец".

"А вы не боитесь со мной так откровенничать?" - остановил прямым вопросом Чарнота поток слов старика.

"Да, боюсь, конечно, но что делать. Поговорить же не с кем. Мысли меня переполняют, а поделиться ими мне не с кем - вот и рискую. Я тут, как говорят философы, попал в апорию: если не поделюсь - с ума сойду, а поделюсь и не повезёт - попаду в тюрьму. Что лучше?"

Чарнота улыбнулся, обнял старика и почему-то шёпотом на ухо сказал ему:

"Со мной не бойтесь говорить - я же тоже толстовец".

Они проговорили весь день и полночи (старик упросил их остаться на ночь), а на следующий день Людмила сходила на местный базар, купила там парной свинины, квашеной капусты и сварила ароматные кислые щи, которые оказались необычайно вкусны со сметаной и местным ржаным круглым хлебом, выпекаемым на маленькой государственной пекарне.

Арсеньев рассказал, что Петра арестовали, а Дашу - следом за ним.

"Больше я их не видел, - с грустью в голосе закончил свой рассказ Арсеньев. - Теперь в их доме живёт их бывшая служанка Аграфена. И у меня сложилось такое стойкое впечатление, что это именно она донесла на них. Стерва, худущая, бледная, злобная, как смерть. Пьяница - муж её колотит нещадно, а их ребёнок умер. Бог всё видит!"

"Бог, может и видит, да не будет он на Руси порядок наводить вместо нас. Не будет!" - На последних словах Чарнота сделал ударение. Старик посмотрел на него, но ничего не сказал.

Арсеньев очень обрадовался предложению Чарноты снимать у него дом на всё лето за хорошее вознаграждение. Извозом старик уже не занимался - сил не 13 было. Вот и жил огородом, да уроками грамматики, которые он давал детям местного партийного чиновника. Бывало, что денег катастрофически не хватало на самое необходимое.

"Ой, приезжайте, приезжайте. Весь дом в вашем распоряжении, а я в бане поживу", - радостно заговорил старик, когда Чарнота рассказал ему о своих дачных планах.

"Зачем же - в бане. Дом большой всем места хватит", - возразил Чарнота. И договор был заключён.

------------------------------------

Учиться в школе Иван не любил. Ходил он туда потому, что взрослые этого требовали, а расстраивать отца, мать и деда ему было неприятно. На уроках начинает учительница что-то рассказывать, а он это уже знает - не интересно. Что делать? Седлай своего коня-воображение и скачи через классное окно куда-нибудь за Синдбадом-мореходом или Гулливером. Бывали, конечно, интересные уроки. Начинал Иван разбираться глубже в интересном вопросе, а класс уже ушёл вперёд. Да и учителя вопросов не любили. Иван это чувствовал, потому и отмалчивался больше. Вобщем, так все восемь лет учёбы в школе и "кувыркался" с троечки на четвёрочку и обратно.

После школы в 15 лет в шофёры не возьмут. Что делать? Поработал у отца на заводе в гараже на должности "куда пошлют" - надоело. Отец и предложил ему идти учиться в Судостроительный техникум. Тот находился не далеко от дома - на Курляндской улице.

"Ты технику любишь - иди на судомеханическое отделение. У тебя будет диплом. Если что - он тебя поддержит в жизни. А уж если не захочешь строить корабли, то в шофёры с таким дипломом возьмут. Это с высшим образованием не берут на рабочие должности: считают, что государство, образовывая тебя, 14 потратило много денег - должен отрабатывать", - так отец уговорил сына продолжить образование.

В техникуме оказалось учиться интересней, хотя и там были дурные предметы знания по которым, казалось, никогда в жизни не пригодятся - это сопромат и обществоведение. По первому абсолютно непонятные расчёты всяких там балок, консолей, а по второму - ещё раз доказывалась верность марксизма-ленинизма, как самого передового учения в мире.

"Это и так ясно, чего тут ещё понимать, учить, зубрить", - рассудил Иван.

Свои тройки по этим предметам он получил, ну а большего ему и не нужно было.

 

ГЛАВА

Рассказ о новых принципах полового воспитания.

Чарнота видел, что советская система воспитания была нацелена на воспитание работников и солдат. Производство борцов за дело коммунистической партии в Советской России было поставлено хорошо. На остальное у советских педагогов не хватало ни сил, ни средств, ни ума. В частности, в советской педагогике отсутствовала важнейшая составляющая - она не имела методики полового воспитания. Совками осуществлялась сплошная романтизация половых отношений, то есть через книги фильмы и прочие источники массовой информации они внушали своей молодёжи, что советская девушка должна скромно ждать своего избранника, а когда тот явится, то полюбить его всем женским сердцем, а после государственного оформления их брака,- родить ему детей и жить с ним до конца в любви и согласии. Это и было женское счастье по-советски.

У юношей несколько иначе: он активно ищет свою возлюбленную - единственную среди многих. Находит её, ухаживает за ней в джентльменском 15 духе (слова любви, цветы, целование ручек) и делает ей предложение, а дальше - по советской схеме: семья, труд, труд и труд на благо социалистического отечества, счастливая старость в кругу любящей жены, детей, внуков; или героическая гибель в борьбе за дело рабочего класса.

О физиологической составляющей половых отношений, о периоде сверх сексуальности у юношей и путях его преодоления советская педагогика молчала. В Советском Союзе секса не было.

Обо всём этом Чарнота переговорил с Петром и получил от него подтверждение правильности своих выводов. Мужчины договорились и стали готовиться к тому, чтобы помочь своему воспитаннику счастливо миновать этот сложнейший для всякой человеческой особи мужского рода период собственного развития - период сверх сексуальности.

Изматывающей сверх сексуальности Ваня не избежал бы, если бы не любящие его опекуны: отец и дед. Они и помогли ему преодолеть это природное испытание.

Как только первые признаки наступления на подростка-сына и внука "основного инстинкта" были отмечены (раздражительность, казавшаяся необоснованной, прыщи на лице, постельное бельё с характерными пятнами), так они приступили к действию. С женой у Петра разговор сложился довольно легко:

"Ты знаешь, что наш сын заново рождается?" - спросил Пётр улучив для такого разговора удобный момент. Жена удивлённо взглянула на мужа. "Из нашего сына рождается мужчина и, как всё новое, рождается в муках. Ты хочешь, чтобы твой Ванечка страдал?"

"Я не понимаю, Пётр, к чему ты клонишь. Прекрати говорить загадками, скажи прямо чего тебе надо", - уже почти возмущённо 16 заговорила женщина.

"Мне, Настенька, нужно чтобы наш сын к жизни относился разумно. Чтобы при решении жизненных проблем страсти человеческие не застилали ему глаза, не мутили его рассудок. Ты же знаешь что такое чувство голода. Ничего в голову не идёт, как только - поесть. Человек буквально звереет".

Военное лихолетье дало Анастасии Сергеевне такие уроки жизни, что от воспоминаний у неё засосало под ложечкой. Хотя уже и прошло много лет, но как только память уносила её в те годы, то ощущение постоянного голода мгновенно возвращалось к ней и она тут же спешила на кухню - к холодильнику, чтобы преодолеть это оскорбительное для человека состояние, когда не только делать, но и думать-то ни о чём не возможно, кроме как: "...поесть бы".

А муж продолжал:

"Так вот, половой инстинкт по своему влиянию на человека вполне можно сравнить с инстинктом потребности в пище. Я хочу чтобы мой сын разумно выбирал себе спутницу жизни, чтобы он не спаривался с кем ни попадя, а потом не расплачивался за свои ошибки всю жизнь. Мы - родители должны помочь ему в этом. Вобщем, - он на секунду задумался, подбирая слова, - я хочу найти Ивану женщину, которая помогла бы ему стать настоящим мужчиной и уберегла бы его от тех опасностей, которые таит в себе беспорядочная половая жизнь".

"А, - наконец поняла своего мужа Анастасия Сергеевна, - так ты хочешь чтобы наш сын...", - она запнулась не находя подходящих слов, - "чтобы наш сын...", - но так и не найдя их, в задумчивости замолчала.

Только на следующий день она сама вернулась к теме их вчерашнего 17 разговора:

"Есть у меня на работе одна разведёнка. В нашей столовой работает технологом. У неё и ребёнок есть - девочка, года три ей. Умная и добрая женщина; Риммой зовут. Поговорить мне с ней?"

Муж радостно закивал головой:

"Да, конечно, Настенька, поговори, поговори... какая же ты у меня", - и на глазах у него навернулись слёзы. Зная эту мужнюю слабость, когда он, сидя у телевизора, тайком обливался слезами, оплакивая очередного героя очередной кино-мелодрамы. Она делала вид, как будто не замечает этого, уходила из комнаты, чтобы не смущать мужа. А сейчас она обняла его, прижалась покрепче к своей половинке и не отпустила его до тех пор, пока тот ни успокоился.

Потом они совместно разработали план как начать и вести этот деликатный разговор с ещё молодой женщиной, которая, конечно, не оставила мечты найти свою любовь.

Весь предыдущий день у Анастасии Сергеевны не выходила из головы идея сексуального воспитания своего собственного горячо любимого сына.

"Отдать своего Ванечку какой-то посторонней женщине", - эта мысль её пугала. Зайдя в ванную комнату, она закрыла дверь, включила воду, разделась и долго стояла у большого, во весь рост, зеркала, разглядывая и оценивая себя как объект мужского вожделения. В молодости Анастасия Сергеевна была яркой девушкой. А сегодня из зеркала на неё смотрели усталые, выцветшие (неопределённого цвета) светлые глаза. Белые груди и крутые бёдра, если и подчёркивали волнующую мужчин женственность фигуры, то эти - непонятно откуда взявшиеся жировые складки на животе и на бёдрах ног - сразу, видимо, это волнение гасили.

"Какие шальные мысли ещё меня посещают, - размышляла Анастасия 18 Сергеевна, продолжая рассматривать себя в зеркале. - Взять половое

воспитание сына на себя. Жить половой жизнью со своим сыном. Нет, это слишком, такого мне не одолеть. А как Пётр на это посмотрит, ведь, хоть сейчас уже и редко, но он всё-таки ещё бывает мужиком".

Она отвернулась от зеркала, шагнула в заполненную водой ванну и медленно погрузилась в её теплоту.

"Нет, Настасья, оставь эту дурную идею", - громко сказала она сама себе и стала намыливать мочалку.

----------------------

Разговор с разведёнкой Анастасия Сергеевна провела в своём кабинете.

"Риммочка, как твоя дочурка поживает? Что-то мы её давно не видели".

"Спасибо, Анастасия Сергеевна, всё хорошо. Спасибо ещё раз, что помогли её в садик устроить, теперь я спокойна - работаю, а она там - под присмотром. А то раньше приведу её сюда и работать не могу. Она же у меня такая непоседа - того и гляди на кухне что-нибудь себе на голову опрокинет или ещё чего. Спасибо, Анастасия Сергеевна. Я вам очень благодарна".

"Вот и хорошо, Риммочка, что эта проблема у нас с тобой решена. А как у тебя личная жизнь, замуж-то собираешься?"

"Да куда там - замуж. Порядочные мужики, наверное, перевелись. Этим гадам-кобелям только одно и нужно. Добьётся своего, походит,

а потом как ветром сдует его. Да я уж замуж особо и не стремлюсь. Перегорело, видно, всё, а так - для здоровья, мужиков хватает".

"Что ты, Римма, "перегорело", тебе ж и тридцати ещё нет? Так?"

19 "Двадцать восемь, Анастасия Сергеевна".

"Вот, вот. Ты же совсем ещё девчонка. А настоящего мужика продолжай искать. Вдвоём по жизни всегда легче идти. А то, что они кобели, так это природа так распорядилась. Винить за это мужиков нельзя. Кобель хочет тебя, так и это уже хорошо. Без этого какая жизнь. Хуже, когда по другому: и вежливый, и цветы носит, а в постели - никакой. Так что, девочка, нам природу мужскую не изменить, к ней приспосабливаться нужно. Ведь есть такие, которые просто физически ни о чём и думать не могут, пока не добьются своего. А будешь упрямиться - хорошего человека можешь потерять, уйдёт".

"Какой там "упрямиться", Анастасия Сергеевна, как говорится: слаба я на передок", - усмехнувшись, сказала Римма.

Помолчали.

Настя в уме подыскивала слова - как бы начать разговор о главном, а Римма перебирала в памяти мужчин, с которыми последнее время встречалась и пыталась вспомнить кого из них она оттолкнула излишней своей строгостью.

"Был один такой, - вспомнила она. - Ему как-то просто не везло. Как ни заявится, а у меня - месячные. Так несколько раз пришёл, а потом пропал куда-то. Сам виноват, неужели женских особенностей не знал..."

Ход её мыслей был прерван Анастасией Сергеевной:

"Римма, мне нужна твоя помощь".

"Ой, Настенька Сергеевна, всё что угодно. Вы же мне так помогаете: и с садиком для Олюньки, и вообще - на работе я за вами как за каменной стеной. Всё что угодно".

"Не торопись соглашаться. Это очень деликатная просьба. Сначала 20 выслушай, подумай, а затем уж и решение принимай".

После объяснения сути дела Римма не изменила своего решения - согласилась как-то очень легко. Чем озадачила Настю. Она готовилась к долгому разговору, к уговорам, к успокаиванию и прочее, но всё так быстро разрешилось.

"Может молодёжь такая раскованная стала, - размышляла потом она, - а я отстала и этой новой молодёжи,...не знаю".

Договорились так: скоро у Анастасии Сергеевны день рождения. Она пригласит Римму. Квартира у них большая. У Ванечки есть своя комната. Римма - женщина опытная. Ей, как говорится, и карты в руки.

----------------------------------

На дне рождения гостей было не много - всего пять человек и Римма. Сели за стол, выпили: женщины - шампанское, мужчины - водку, а Иван пил лимонад. Поздравляли виновницу торжества, читали стихи. Одна дама очень хорошо спела под гитару старинный русский романс. В большой комнате под проигрыватель организовали танцы. Иван сам пригласил Римму как самую молодую из присутствующих женщин. В танце Римма очень скоро почувствовала, что её партнёр готов.

Такого Ваня ещё никогда не испытывал. Ему и раньше приходилось танцевать с девчонками, он также, как и сейчас, обнимал свою партнёршу за талию и ничего - кончалась музыка и расходились как ни в чём ни бывало. Сегодня всё не так. О, конечно, он уже кое-что знал об отношениях между мужчиной и женщиной. В его классе учился парень. Нельзя было сказать, что это был Ванин друг - так, иногда в футбол играли вместе, да раз в кино сходили. У этого парня мать работала акушером-гинекологом. И вот как-то принёс этот парень в школу учебник по гинекологии. Собрались несколько парней из их класса, и Ваня с ними, и на большой переменке, 21 заблокировав дверь класса стулом, они рассматривали картинки в этом учебнике. Сын акушерки, как самый сведущий, давал комментарии:

"Вот сюда нужно всовывать...", - говорил он, указывая на место в нижней части разреза женского тела, изображённого на картинке.

"А вот здесь клитор находится; это как наши хуи, только маленькие". Вот тогда первый раз в жизни Ваня ощутил что его писька может жить отдельной от всего тела жизнью. Он ощутил, что ей в трусах стало тесно и решил, что ему пИсать хочется - так уже бывало: писать захочется и писька встаёт. Побежал Ваня в туалет, а пИсать, оказывается и нечем. Скоро всё вернулось в обычное состояние, но уже после этого Ваня стал всё чаще и чаще сталкиваться с необычным поведением своего "полового члена" - так этот особый орган назывался в этой книге...

Сегодня Ваня абсолютно не понимал того, что с ним творится. Сначала всё шло как обычно. Он обнял за талию эту тётю. Но от неё исходил такой запах, что скоро Ваня ощутил что этот - в штанах - проснулся. Скоро просто так танцевать стало невозможно. Ваня пытался отстраниться, чтобы партнёрша не заметила изменений в его состоянии, но она - наоборот, как нарочно, всё плотнее прижималась к нему. Наконец, положение стало невыносимым для Вани. Он ещё некоторое время потоптался в танце неуклюже оттопырив зад, затем, может быть слишком резко, (позже он вспоминал это и жалел, что так поступил) отстранился от своей партнёрши, быстрым шагом пересёк большую комнату и скрылся за дверью своей комнаты. Пьяные гости ничего этого не замечали, только виновнице торжества - ваниной маме Анастасии Сергеевне - всё было понятно. Взгляды Риммы и Анастасии Сергеевны встретились, и Римма уловила заметный только для неё кивок головы...- и последовала за Иваном. 22 Ваня лежал на тахте животом вниз, уткнувшись головой в декоративную подушку. Он слышал, как отворилась дверь его комнаты, краем глаза увидел эту удивительную тётю, которую только что так грубо оттолкнул, и услышал её голос:

"Ну что ты, Ванечка, давай я тебе помогу".

Она подошла к тахте и Ваня почувствовал, что с него стягивают брюки. Перевернувшись на спину, он сквозь слёзы увидел это милое женское лицо. Его член напрягся так, что, казалось, он вот-вот взорвётся. Брюки упали на пол. Член оказался на свободе. Женщина воскликнула одобрительно:

"О, какой он у тебя!"

И Ваня впервые в жизни ощутил его в чужих, но ласковых руках. Чужие руки стали совершать возвратно-поступательные движения и по всему телу растеклась приятная зудящая ломота. Ваня откинул назад голову, закрыл глаза и весь отдался во власть своих чувств и этого чужого-родного человека. Продолжая движение руками, женщина что-то шептала, но Ваня ничего не понимал. Вдруг зудящая приятная телесная ломота мгновенно переросла в яркую вспышку физических наслаждений, которые, рождались внутри полового члена, волнами сладострастного озноба прокатывались по всему телу и мурашками заканчивались на коже, то в одной, то в другой её части. Ваня, не в силах сдерживать сотрясающие его конвульсии от физического наслаждения, выгибался и сгибался на тахте одновременно тихо постанывая. Схватив декоративную подушку, он изо всех сил прижал её к груди и затих, прислушиваясь

как всё заглушающее чувство постепенно покидает его тело, а за ним пришла непреодолимая усталость; и вновь родившийся молодой полумужчина 23 уснул.

---------------------------

Только через две недели состоялось их новое свидание. Анастасия Сергеевна обратилась к сыну с просьбой:

"Ванечка, ты помнишь: на моём дне рождения была такая - Римма?"

"Да, мама, конечно, помню ...ему ли её не помнить", - насторожился Иван.

"Ты наверное знаешь, что мы вместе работаем?"

"Знаю".

"Она сейчас приболела и на работу не ходит. Я у неё брала в долг мясорубку, а она ей понадобилась почему-то срочно. Отвези, пожалуйста, мясорубку ей домой. Вот пакет с мясорубкой, а вот адрес", - с этими словами Анастасия Сергеевна протянула сыну сумку и бумажку с адресом Риммы и добавила: "Побыстрей, пожалуйста. Она ждёт".

Иван оделся, взял пакет и вышел на улицу. До остановки автобуса нужно было пройти несколько сот метров. Ленинградская осень уже вступила в свои права. Было пасмурно, но тепло. По улице вели куда-то верблюда. Ивану и раньше приходилось видеть эту картину - верблюд на ленинградской улице. Откуда и куда его водили - непонятно, но водили регулярно. Маршрут пролегал по улице на которой жил Ваня и эта картина очень развлекала подростка. Иногда прямо с балкона он наблюдал за этим шествием. Вот и сейчас он остановился и с интересом рассматривал это экзотическое животное. Оно также как и в прошлые разы величаво двигалось за человеком, ведущим его на длинной уздечке. Гордо неся голову, верблюд с высока, и, кажется, надменно взглянул на Ивана и с большим достоинством прошествовал мимо. Клочки шерсти, висящие на впалых боках животного и отвратительный запах, исходящий от него, 24 подпортили впечатление от картины. Поводырь остановился, поднял с земли созревший плод каштана и дал верблюду. Тот, с видимым удовольствием, быстро его съел, да так ловко, что скорлупу ореха, как-будто сознательно, сплюнул на асфальт. Ивану это действие очень понравилось. Он рассмеялся, бегом опередил шествие, насобирал штук десять плодов каштана, а когда идущие мужчина с верблюдом поравнялись с ним, молча отдал поводырю собранный урожай. Поводырь принял от Ивана каштаны и тут же стал скармливать их верблюду. Очень быстро на панели образовалась кучка скорлупы и мокрое место от обильно стекающей с верблюжьих губ слюны. Ваня увидел подходящий автобус и не без сожаления покинул эту удивительную парочку. Из окна автобуса он ещё некоторое время мог их наблюдать, но вот автобус повернул за угол и... Иван вспомнил куда и зачем он едет.

Римме три года назад, как матери-одиночке, дали комнату в коммуналке. Иван нажал кнопку звонка и входная дверь в квартиру тут же отворилась. На пороге стояла Римма в тонком розовом халатике с распущенными волосами, какая-то вся тёплая, домашняя. Как только Иван вдохнул её запах - тугая тёплая волна неизвестного происхождения, зародившаяся в груди и прокатившаяся наверх, ударила в голову и Ваня даже немного пошатнулся, но взял себя в руки, поздоровался и протянул пакет. Римма взяла пакет, затем - ванину руку и повела его по коридору. В комнате она стала помогать ему снимать плащ и не остановилась, когда плащ уже висел на вешалке: за плащом последовал пиджак, рубашка, майка. Брюки и трусы Ваня снял на постели, которую, понял Ваня, она приготовила заранее. Всё, что произошло дальше, Ваня запомнил отчётливо и, видимо, навсегда. Скинув халатик, она оказалась совсем 25 голой, но так быстро прыгнула под одеяло, что Иван успел разглядеть только мелькнувшие сахарно-белые ягодицы с тёмным пушком внизу между ними. Его сердце учащённо билось. Половой орган как будто звенел от натуги и когда Иван делал внутренние мышечные сокращения то, ему казалось, - мелко вибрировал. Однако, голова уже была ясная и он под одеялом обнял женщину. Ему показалось, что температура её тела была выше его температуры - так его всего обдало её жаром. Она поцеловала его в губы и жестом пригласила его лечь на себя. Когда он это сделал, то сразу ощутил, что его половой член оказался внутри чего-то очень родного, горячего, нежного. Это получилось так естественно, как будто он уже не первый раз это проделывал. Горячая нежная среда окутала самую чувствительную и самую страждущую сейчас часть его тела, как будто пытаясь вылечить её, избавить от страданий. Как только она сделала несколько движений телом - у него наступила разрядка. И вновь - сладостный озноб и мурашки по всему телу. Он впился своими губами в её губы, стиснул что есть силы её в своих объятиях, как будто хотел чтобы их тела слились воедино и чтобы в это мгновение они стали единым целым. Ещё несколько секунд сладострастные конвульсии сотрясали его всего, а затем он впал в забытьё. Позже, вспоминая, он не мог понять - был ли это сон, или обморок. Очнулся вновь рождённый мужчина по имени Иван в той же позе. Любимая женщина всё также нежно обнимала его, их тела всё также были сплетены, а частица его тела всё также была в ней. Он упёрся руками в кровать и медленно отжался на них так, как это делал на уроках физкультуры. Улёгся рядом, перевернувшись на спину, и ощутил какое-то неудобство. Ему хотелось вернуться в позу, 26 которую он только что оставил. Ощущение единства с женщиной, только что утраченное фактически, не оставило его ещё полностью. Его тело помнило тот комфорт и требовало восстановления его, а что-то другое - не тело, но тоже часть его, подсказывала, что вместе им быть лучше, вместе они нечто более совершенное, чем по отдельности.

"Ванечка, милый, у тебя ещё не всё получается так, как нужно", - шепотом заговорила она и он поморщился, поняв, что тот рай, в котором он только что находился, - земной рай, - уже уходит куда-то. Перед его глазами висела люстра, над ним нависал белый потолок с тёмными ниточками трещин на углах. Не отвечая, он занёс свою руку за её голову и обнял. Она вся прижалась к нему и он вновь ощутил волнующую разность температур их тел.

Член ожил, стал наливаться силой, а когда она, продолжая говорить, положила руку на него, Ваня понял, что он не только вновь готов, он просто жаждет повторения.

"Ванечка, милый у тебя ещё не открывается крайняя плоть".

Когда смысл этих непонятных слов стал доходить до него - желание несколько поутихло и его разум включился.

"Что у меня не открывается?" - спросил он, приподнялся в постели и взглянул ей в лицо. Римма смотрела на него как-то строго, как смотрит учительница на бестолкового ученика.

"Крайняя плоть, Ванечка; хочешь покажу? Только тебе может быть больно".

"Покажи, - удивлённо воскликнул он и в его голосе слышалось недоверие. - Как это "больно"? Больно от чего?"

27 Она откинула одеяло, и он впервые увидел её в непосредственной близости полностью обнажённой. У него от восхищения перехватило дыхание.

"Какая ты красивая", - сказал он, и нежно погладил её по бархатной коже на животе. Рука сама скользнула вниз и он ощутил неожиданно жёсткие волосики на том - заветном месте.

"Ванечка, ну послушай же, - настаивала она, - приготовься, сейчас будет больно".

"Готов!" - с игривой гордостью воскликнул он. Она чувствительно обхватила член рукой и сделала короткое движение вниз. Показалась красная головка члена и он тут же ощутил боль. Боль всё нарастала и вот её уже нельзя было терпеть. Иван своей рукой вернул всё в первоначальное состояние, и боль тут же утихла.

"Что, очень больно?" - спросила она, сама морщась как от боли.

"Да нет, ерунда", - сказал Ваня, однако ощутил, что желание его оставило. Они ещё с полчаса повалялись в кровати; а когда она его провожала до выхода, перед тем как закрыть за ним входную дверь квартиры, прошептала:

"Разрабатывай его. Евреи и мусульмане делают своим мальчикам так, что ничего не нужно разрабатывать, а нашим мальчикам подругому - никак".

Шагая по улице и в транспорте, он мысленно решал заданную на дом задачку: "Как же "его" разрабатывать?"

Дома в ванной комнате он разделся, подошёл к зеркалу и увидел как член, как будто под воздействием взгляда его хозяина, стал подниматься. Рукой поддержав эту тенденцию и доведя его состояние до боевого, Ваня оголил крайнюю плоть. Знакомая боль возобновилась, но уже не была 28 такой резкой. Ваня, пересиливая желание избавиться от боли, полез под душ. Член опал и боль несколько утихла, хотя крайняя плоть была оголена. Под горячим душем он вновь ожил и боль усилилась. Ваня ещё некоторое время её терпел, а как только вернул член в первоначальное состояние - боль тут же ушла. На следующий день он опять полез в душ, чем удивил родителей, и вновь проделал ту же операцию. Скоро Иван уже свободно оголял крайнюю плоть своего члена. Более того, домашнее задание было даже перевыполнено: ему удалось некоторое время походить одетым, но с оголённой головкой члена; правда, при этом иногда слишком чувствительная кожа головки напоминала о себе довольно резкой болью, но он терпел или отступал, отдыхал и - тренировки продолжались. В следующую их встречу "учительница" его похвалила.

-----------------------------

Ещё раз об обрезании Ивану пришлось услышать, а затем и задуматься над этим феноменом, тогда, когда он уже сам стал отцом двух замечательных мальчиков. У его друга детства - чистокровного еврея, родился сын. Очень скоро ему сделали обрезание. Друг еврей посоветовал Ивану сделать то же самое и его детям. "Для гигиены" - уточнил он.

"Какой гигиены, - возразил Иван. - Мыться нужно по-чаще, - вот тебе и вся гигиена".

"Рационален или иррационален поступок мусульман и иудеев, вторгающихся в природу так беззастенчиво?" - размышлял Иван Олегович, глядя на мирно играющих на ковре в гостиной своих сыновей.

"Минусы, - считал он, - первый: стресс во время операции и в послеоперационный период при заживлении раны; второй - притупление рецепторов на головке члена, так как она после обрезания ничем не 29 защищена и постоянно соприкасается с одеждой. Плюсы: первый - снятие барьера перед началом половой жизни. "Барьер" - это та боль, которая возникает при попытке молодого человека принудительно оголить головку члена, когда кожный мешочек крайней плоти, закрывающий её, имеет слишком малое, по сравнению с головкой, отверстие. Но это же и минус - создаются условия для преждевременного

вступления в половую жизнь. И, наконец, самый серьёзный плюс для необрезанного - облегчение проникновения во влагалище. Механика проста: губы женских гениталий останавливают член, и вот тут срабатывает эффект "залупания", когда крайняя плоть остановлена, а головка продолжает входить до тех пор, пока ни натянута уздечка. Уздечка натянулась - пару фрикций сделал и смазка у неё пошла. Мусульманам же и иудеям член нужно чем-то смазывать, а у нас - вошедший член вызывает из женщины выделения её смазывающих материалов. - Рассуждал на техническом языке Иван Бут. - Кстати, Римма ошибалась, когда называла "крайней плотью" головку члена, а не шкурку его прикрывающую. Интересно, уздечку они нарушают при обрезании? - спросил сам себя Иван, - Нужно будет выяснить это у Миши. Если нарушают, то и здесь они ошибаются. Уздечка при входе во влагалище также имеет свою функцию. Натягиваясь, она разворачивает головку так, что та делается больше, а это очень приятно женщине - эффект наполненности усиливается. Итог раздумий таков: мусульмане и евреи напрасно корректируют здесь природу.

"Она умнее их оказалась", - сделал окончательный вывод Иван Олегович.

А когда в бумагах деда он нашёл заметки на эту тему и обнаружил поразительное совпадение их мнений почти полностью - один к одному - то ещё более утвердился в положении, что данный факт иудейской и мусульманской культур является ошибкой.

---------------------------

30 Иван отучился на третьем курсе Судостроительного техникума. Летние каникулы... И вот уже отшумело очередное парголовское лето. Сентябрь. Учащийся четвёртого курса Иван Бут готовится к началу занятий. Вдруг им объявляют, что весь курс направляется на месяц на уборку картофеля под Ленинград в один из совхозов в Ломоносовском районе. Ивана, как и большинство его товарищей по учёбе, это известие обрадовало. Вместо скучного сидения в душных аудиториях - свежий воздух, песни у костра и печёная картошка. Ура! Замечательно!

Кроме того, за работу в поле обещают всем выплатить стипендию. Ивана уже давно её лишили. Чтобы стипендию получать - нужно учиться без троек, а у Ивана такого результата на третьем курсе ну никак не получалось.

Дождливая ленинградская осень. Картофельное поле в воде и вязнувшие в грязи трактора. Тяжёлые ящики грязной картошки, которые нужно было выносить на обочину дороги, а там - другие ребята - третьекурсники грузят их на машины.

Сапог порвался. Одна нога промокла - ерунда. Павлу Корчагину было трудней. Как это он говорил: "Жизнь даётся один раз. И прожить её надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы".

Из-за порвавшегося сапога Ивана на два дня отпустили домой, как раз на субботу и воскресение.

Дома ему обрадовались. Мать накормила вкусным обедом. Отец съездил в Кировский универмаг и купил там новые резиновые сапоги. Дед расспрашивал: как там всё устроено? Где они спят? Как их кормят? Чем они заняты в свободное от работы время?

31 Иван уехал из дома в понедельник утром; и в восемь часов был на месте. Подходя к баракам, уже из далека, он увидел какую-то странную суету у входа в один из них. Милиционер в форме и несколько незнакомых мужчин беседовали со студентами. Невдалеке стоял "газик" с брезентовым верхом и с надписями на дверях белым на голубом фоне - "милиция".

"Чего случилось-то?" - спросил Иван у первого, попавшегося на пути, студента.

"Наших избили", - ответил тот.

"Как? Кто?"- вскричал Иван.

Но тот отмахнулся:

"Некогда мне. Меня послали в село на почту нашему директору звонить".

Позже Иван узнал о случившемся во всех деталях. В воскресение поздно вечером в барак ворвалась дюжина местных подростков и стали избивать всех, находившихся в этот момент в бараке, мальчишек. Били жестоко. Потом на суде в качестве вещественных доказательств прокурор представил несколько байковых полотенец, пропитанных кровью.

"Что же это такое? В государстве рабочих и крестьян - самом справедливом государстве мира - творится? - позже размышлял Иван. - Бывали в школе стычки между мальчишками. Ну, учил его дед давать сдачи обидчикам. Но здесь же - прямо война. Двенадцать вооружённых палками советских ребят напали на других советских ребят. За что били? За то, что приехали помогать им картошку убирать? Идиотизм какой-то! Как можно избивать человека не за что? Или есть люди, которым нравится избивать других людей? Но мы же все советские люди!" - эти мысли и много подобных ещё долго вихрем носились в мальчишеской голове Ивана.

Он решил поговорить об этом с дедом.

32 "Уж он, точно, всё объяснит", - подумал Иван.

Разговор на эту тему состоялся у Ивана с дедом через неделю, когда студенты четвёртого курса ЛСТ (Ленинградского судостроительного техникума) вернулись с сельхозработ.

"Деденька, - обратился Ваня к Чарноте, - а расскажи мне откуда такие злые люди появляются? Вот не за что избили наших в совхозе, а ведь мы им помогали картошку убирать?"

Чарнота внимательно посмотрел в глаза подростку и задумался, в уме подбирая слова, чтобы как можно доходчивей всё объяснить юнцу и ответить на поставленные вопросы.

"Ваня, тебя дома когда-нибудь били?" - Иван отрицательно покачал головой.

"Ну вот, от того ты и добрый такой. А этих мальчишек, которые на вас напали, видимо, отцы, а может быть и матери, били нещадно, может за дело, а может и так".

"Зачем же просто так человека бить?" - не отставал Иван.

Дед ответил вопросом на вопрос:

"Подумай, Ванюша, и скажи: отчего ты получаешь удовольствие?"

Иван подумал и стал перечислять:

"Кинофильмы люблю смотреть. Вот ем мороженое или конфету; или что-нибудь сделаю такое. Вот в мастерской в техникуме на станке выточил втулку для маминой швейной машины. Она так обрадовалась, что у неё машина снова заработала".

"Тебе от этого приятно было, что мать обрадовалась?" - спросил дед. Иван утвердительно кивнул.

"А ещё чего? Продолжай, продолжай", - настаивал дед.

"В секции гимнастики мне нравится заниматься. Вот недавно у меня 33 фляг получился".

(Об удовольствии общения с Риммой Иван умолчал.)

Чарнота не стал уточнять - что такое фляг (переворот назад, через голову, сальто назад), а продолжил:

"Ну, вот видишь, сколько тебе доступно удовольствий разных. А тебе приятно, когда у тебя что-то получается, а у других нет?".

В этот раз Иван тоже согласно кивнул, но сделал это как-то неуверенно. Дело в том, что он знал за собой такую особенность: не любил он выигрывать у кого-то. Ведь человеку неприятно проигрывать и Ивану было жалко этого проигравшего ему. Получалось так, что он как выигрывать, так и проигрывать не любил. Однако, деду на эту свою странную особенность он указывать не стал, а тот продолжал:

"Ну, вот, тебе приятно от того, что ты в чём-то лучше других. А теперь представь себе паренька из деревни, а у него отец горький пьяница, да и мать от отца не отстаёт в этом отношении. Вот приходит такой пацан домой из школы, а дома хоть шаром покати - есть нечего. Отец злобно смотрит и чуть что - кулакам волю даёт. А дружёк его - так у того не лучше дома. Семь человек детей и мать одна на двух, трёх работах надрывается. В таких семьях дети ни в какие спортивные секции не ходят, на станках работать не умеют. В школах в каждом классе по два года сидят. Вот собираются такие где-нибудь за деревенской околицей и айда городских бить. Ты городскому - в морду и приятно видеть, когда перед тобой ухоженные, чистые, сытые городские на коленках ползают, да кровавые сопли рукавами утирают. Удовольствие!" - дед замолчал.

"Да какое удовольствие - видеть униженного человека", - возразил Иван.

"Не скажи-и, - протяжно ответил дед. - Если иные удовольствия 34 недоступны, то и это сойдёт. Человек такое существо, что жить, постоянно испытывая неприятные ощущения, не может. Вот он, чтобы спасти себя, и начинает искать радостей от жизни. Если не находит, то пытается их сам создавать: одни водку жрут, другие - вот людей унижают, третьи - ловеласничают".

"А что значит - ловеласничать?" - спросил Иван.

Дед взглянул на Ивана, усмехнулся и сказал:

"Ты парень уже взрослый. Поймёшь меня правильно. Один писатель в своём романе вывел одного мужика - отчаянного бабника. Назвал его Ловеласом. Вот от него и пошло. Но мужчине женщин менять - последнее дело. Нашёл одну и иди с ней по жизни до конца. В каждой женщине заложены все женщины..., но это тема другого разговора".

Помолчали. Иван задумчиво произнёс:

"Как же сделать так, чтобы люди перестали получать удовольствие от унижения других людей?"

Дед не сразу ответил:

"Нужно чтобы каждый мальчик и каждая девочка в добре и ласке жили и росли. А как так сделать - я ещё и сам не знаю. А вот занятия по рукопашному бою нам с тобой надо продолжить. Согласен?"

"Согласен, деденька!" - ответил Иван.

Это необычное обращение к своему деду (деденька) Иван стал применять после того, как познакомился с Валеркой - местным парголовским пацаном. У него в семье он сам, его две сестры и братишка - все называли своих деда с бабкой - деденька и бабенька. Ивану это понравилось и он как-то раз также назвал Чарноту. Последний как будто не заметил новшества, но впоследствии охотно откликался на новое обращение. Так и привык Иван называть его деденькой.

Впоследствии ещё один интересный момент всплыл в ивановой 35 памяти, когда он вспоминал этот инцидент - с избиением студентов техникума. В тот день домой ему уезжать не хотелось - он точно помнил. Один товарищ и сапоги ему свои запасные давал и они по размеру подошли. Но нет - поехал; поехал влекомый какой-то неосознанной силой. Будто кто-то ему на ухо бессловесно нашёптывал: "Езжай, езжай домой...". Быть бы ему битым, если бы не уехал.

----------------------------------------

Четвёртый курс техникума - особый. Он особый потому, что последний. Тут и преддипломная практика, и само дипломное проектирование. На собственное учение, с сидением за партой, времени на четвёртом курсе отводится мало. И Ивану всё это очень нравилось. Нравилось ему и то, что преддипломную практику его распределили проходить не на отцовском заводе ("Адмирале", как называли студенты этот завод), а на Балтийском.

Балтийский судостроительный завод находился на противоположном берегу Невы; противоположном от Адмиралтейского. На левом берегу располагался "Адмирал", на правом - "Балтийский". До него Ивану приходилось ездить на трамвае. На Балтийском заводе ему выдали трудовую книжку, в которой красовались первая запись: "До поступления на завод не работал. Принят на производственную практику" и печать: "Балтийский завод им. С.Орджоникидзе".

Тема дипломного проекта: "Испаритель котельной воды". Не знал Иван, что скоро ему на протяжении без малого двух лет (последний - четвёртый год он стоял вахту в ПЭЖе* - дежурным трюмным), придётся стоять (*ПЭЖ - на военном корабле "Пост энергетики и живучести") вахту у этого самого ИКВ. Стоя у испарителя, Иван несколько раз пересечёт Чёрное море и пройдёт по проливу Босфор, избороздит 36 Средиземное море и выйдет через пролив Гибралтар в Атлантический океан; пройдёт по нему до экватора и вернётся в Севастополь.

Всего этого Иван не знал. А вот знал он точно то, что учиться дальше не пойдёт. Отец его уговаривал продолжить образование и поступить в "Корабелку" (ЛКИ - Ленинградский кораблестроительный институт). Но от этого Иван отказался сразу и на отрез. Сидеть дураком за партой ещё пять лет - ему это казалось незаслуженным наказанием.

Последний раз отец попытался переубедить сына тогда, когда тот принёс и показал ему новенький диплом в котором значилось, что Бут Иван Олегович имеет квалификацию техника-судомеханика.

Пётр Александрович посадил сына в кресло, сам сел на стул и заговорил, глядя ему прямо в глаза:

"Ты ещё не знаешь, что такое армия. Для тебя она покажется тюрьмой, рабством. Я помогу тебе поступить в наш институт. У меня там есть связи, иначе тебя загребут в армию и не на три, а на все четыре года с такой специальностью обязательно пойдёшь служить на флот. Одумайся!"

Иван, также глядя отцу прямо в глаза, твёрдо заявил:

"То рабство, в котором я был четыре года, ты хочешь продлить мне ещё на пять лет. Если армия действительно рабство, то я хоть сменю один вид рабства - на другой. Всё разнообразие какое-то будет. Я свихнусь, не выдержу я ещё пяти лет этой дури под названием "учёба". Я работать хочу, дело делать!"

37 "Ну, как знаешь", - Пётр Александрович поднялся со стула, рукой притянул к себе сына, взяв его за лацкан пиджака, поцеловал в лоб, обнял и вышел из комнаты.

Видимо, отец всех родных предупредил, что Иван принял своё решение окончательно и потому с этим вопросом к нему уже никто из них не приставал.

-------------------------------

Только один месяц успел проработать Иван на заводе судового машиностроения, куда его распределили после окончания техникума.

И вот уже матрос Бут вышагивает строевым шагом по плацу учебного отряда Черноморского военно-морского флота в городе Севастополе.

Учебный отряд - это как детский сад для военных моряков срочной службы. Здесь и относились к ним - новобранцам как к детям. Дисциплина, жёсткий регламент жизни, увольнения в город, где за каждым углом матросика-срочника подстерегал патруль, - всё это Иван умел объяснить и потому ничего страшного он в этой военной жизни не усматривал.

"На корабли, скорее бы на корабли!!!" - эти мечты, как некоторые его товарищи, так и Иван озвучивали. А старшины и офицеры учебного отряда на такие слова как-то странно реагировали. Они подсмеивались над молодыми романтиками, а вот такая реакция Ивану была непонятна.

"Может они завидуют тем, кто по-настоящему служит на флоте, а не только носит флотскую форму. Сухопутные крысы!" - отругивался иногда про себя Иван, когда в очередной раз натыкался на непонятное в поведении старших в учебном отряде.

-----------------------------------

"Ну, вот, наконец-то, свершилось!" - думал Иван, стоя на корме 38 эскадренного миноносца "Благородный" в строю только что прибывших. Это был самый совершенный для того времени корабль - эсминец 56-го проекта, построенный и спущенный на воду всего-то 5 лет назад до того, как на него вступила нога матроса Бута. В кармане матроса было свидетельство (корочки ярко красного цвета) об окончании Электромеханической школы учебного отряда КЧФ (Краснознамённого черноморского флота), которую он окончил с отличием по специальности "машинист трюмный" с оценками "5" по семи дисциплинам и подписью, что это именно так, - инженера контр-адмирала Корниловского.

"1. Специальная подготовка:

теория................... 5

практика.................... 5

2. Военно-морская подготовка............. 5

3. Общевойсковая подготовка.............. 5

4. Дисциплина.................................... 5

5. Политическая подготовка................. 5

6. ПАЗ (противоатомная защита)........... 5

7. ПХЗ (противохимическая защита)....... 5"

Получив этот документ из рук командира роты капитан-лейтенанта Пискляка и развернув его, Иван саркастически хмыкнул. Для того, чтобы быть отличником здесь, ему не пришлось прикладывать никаких усилий. Но, всё равно, - было приятно.

И вот, стоя в строю на юте настоящего военного корабля, от Ивана не ускользнула странность атмосферы, в которой встречали новичков их будущие товарищи по оружию. Царила атмосфера злорадства. Злобная радость - это парадоксальное словосочетание пришло в голову Ивану, 39 когда к нему подошёл среднего роста, коренастый с плоским скуластым лицом, на котором маленькой пупочкой разместился носик, но зато рот, с толстыми губами и лошадиными зубами в зверином оскале, как раз соответствовали ширине этого лица; подошёл злобно радующийся чему-то старшина сверхсрочник.

"Ну что, салага, прибыл службу нести?" - спросил он, дыхнув на Ивана "ароматом" гнилых зубов.

Иван промолчал, удивлённо всматриваясь в маленькие свинячьи глазки, обрамлёнными рыжими ресницами.

"Чего ему от меня нужно?!" - только и успел подумать он, как прозвучала команда "разойтись" и новичков развели по кубрикам.

--------------------------------

До того, как на корабль пришло молодое пополнение, он стоял в доке на плановом ремонте. И после выхода из дока кораблю ещё предстояло стоять у стенки целый месяц - рабочие с завода должны были ремонтировать паровую турбину первой машины.

Этот месяц для Ивана стал адовым месяцем. Старослужащие ("годки", как их называли на корабле. До демобилизации им оставался один год.) безраздельно властвовали в кубрике. Под предлогом обучения молодёжи устройству корабля, они и измывались над ними.

"Какие помещения находятся между пятым и десятым шпангоутами?" - задавал вопрос годок, лёжа в койке, двум или трём молодым, стоявшим перед ним. Если ответа не следовало или, по мнению годка, ответ был ошибочным, то поступал приказ идти и изучать эту часть корабля. На просьбу Ивана предоставить сначала схему устройства корабля, то есть - "дать теорию", последовала такая яростная реакция, что ему пришлось 40 всю ночь драить корчщёткой дюралевые пайолы* (*ПАЙОЛЫ - настилы в машинном отделении по которым передвигается обслуживающий персонал) во второй машине. Эту ночь матросу Буту спать не дали, а на утро, после развода, направили чистить испаритель. Больше Иван с такого рода просьбами не обращался: он понял - это была особого рода форма издевательства: не давать узнать, но спрашивать, а за незнание - наказывать. Ему - технику-судомеханику, который был хорошо знаком с морской терминологией, было значительно легче и наказаний на него сыпалось во много раз меньше, чем на, тоже молодого, матроса Чумакова, в военном билете которого в графе специальность стояло - "балетмейстер". Для него шпангоут, бимс, клюз, шпигат, пал и прочие морские термины - были буквально иностранным языком. Вот уж поиздевались над балетмейстером годки!

Другое дело техник-судомеханик Иван Бут. Как-то за обедом один из годков решил козырнуть своими знаниями:

"А ну-ка, салаги, - обратился он к молодым, которые, стуча об алюминиевые миски алюминиевыми ложками, быстро поедали макароны по-флотски , - кто мне скажет в чём измеряется солёность воды?"

Все молодые прекратили есть и молча переглядывались. Иван без запинки сформулировал:

"На кораблях солёность воды измеряется в градусах Брандта. 1 градус Брандта эквивалентен 10 миллиграмм поваренной соли (NaCL) растворённой в 1 литре воды".

Годок растерянно молчал, а затем попытался взять реванш:

"Не верно - в промиллях измеряется солёность".

Иван тут же поправил его:

"Промилле - это устаревшая единица измерения солёности. На судах и кораблях её теперь измеряют исключительно в градусах Брандта".

41 -----------------------------------

Издевательства над Чумаковым приобретали всё более изощрённый характер. Его запирали в эжекторной (помещение, напоминающее колодец, проходящее от верхней палубы до дна. Внизу стоял водоструйный насос-эжектор для откачки забортной воды) и заставляли красить её краской ПХВ, дававшей ядовитые испарения, которые как наркотик или как веселящий газ, делали очень скоро человека абсолютно невменяемым. Когда из эжекторной начинали раздаваться звуки похожие на вой, Чумакова силой вытаскивали из неё на верхнюю палубу (добровольно он уже не вылезал) и веселились, наблюдая как тот, находясь в полуобморочном состоянии, совершал движения похожие на танец. После того, как, отдышавшись, он приходил в себя, его начинало рвать. Эти "спектакли" очень веселили годочков.

Видя всё это, Иван впал в состояние полной растерянности. Его организм своеобразно отреагировал - то ли на психическое истощение, то ли ещё на что - у него нарушился обмен веществ и 13 фурункулов последовательно один за другим выскочили у него на ногах и руках. Всё это продолжалось недели две. Иван понимал: перед ним враг, но как защититься от него он не знал. В голове проносились всякие фантастические планы: сбежать, но он знал, что в городе Севастополе полно патрулей. Его быстро поймают и вернут на корабль - на расправу этим зверёнышам... Начать убивать врагов! Ну, двух - трёх он успеет уложить, а толку?

-----------------------------------

Перед тем, как проводить его на службу, дед с отцом провели с ним трёхчасовую беседу. Дед ему долго и пространно объяснял, что специфика военной организации - особая. Что, мол, в условиях военных действий, когда - вот враг, а вот - свой легче понять эту специфику. Там даже возникает особая боевая дружба, когда один человек может безоглядно 42 пожертвовать собой ради других. Иначе выглядит военная организация в мирных условиях, когда абсолютно непонятно с позиции здравого смысла, зачем отдавать в безраздельное подчинение одного человека - другому; многих - одному да ещё круглосуточно, да ещё на несколько лет. При этом многие или покоряются и становятся рабами и на гражданку уходят с психологией раба, или превращаются в смертельных врагов своих командиров.

Иван не очень-то внимательно слушал эти назидания, а отец, который всю беседу молча просидел у окна только иногда бросая взгляды в их сторону, понял это и включился в неё тогда, когда умолк дед.

"Ладно, Иван, жизнь тебя научит. Мы только попытаемся тебя подстраховать. Слушай меня и запоминай: когда тебе уж совсем будет невмоготу, напиши домой письмо. Не с жалобами - ни в коем случае. Военная цензура жалоб не пропустит. Напиши так, чтобы слово "прекрасный" было вставлено три раза в три предложения, идущие один за другим. Мы тогда поймём, что тебе плохо и попытаемся прийти на помощь".

Ивану эти слова теперь вспомнились отчётливо и он написал в письме: "Служба моя идёт прекрасно. Корабль прекрасный. А когда нас ставят после похода к Минной стенке, то открывается прекрасный вид на севастопольскую бухту".

Написал и стал ждать. Скоро пришёл ответ из дома, из которого было понятно, что его сообщение получено и правильно расшифровано. Оставалось только набраться ещё больше терпения и вновь ждать.

Помощь пришла через два месяца, как раз тогда, когда корабль готовился к большому походу. За эти два месяца Ивану два раза пришлось физически защищать своё достоинство. В первый раз, когда на правом шкафуте шёл развод дежурной службы, а помощником дежурного офицера 43 по кораблю заступил тот самый сверхсрочник с лошадиными зубами. Он подошёл к Ивану, стоявшему в строю, и не таясь спросил у него:

"Ну что, жид, подежурим?"

"Жид - это еврей, - соображал Иван, - но причём же здесь я?"

"Я тебя научу правильно службу нести!" - продолжал старшина-сундук. (Сундуками, за глаза, конечно, на корабле почему-то называли всех сверхсрочников.)

Иван, подавив в себе неприятное ощущение от близости этого типа, наклонился к его уху и прошептал:

"Пошёл на хуй, сундук!"

Видно было как сундук побледнел, но справился с собой и действительно отошёл в сторону. После развода старшина подозвал к себе Ивана и, как показалось ему, доброжелательно пригласил его поговорить.

Мелькнула мысль:

"Во