Евград | Первоклассное антреме

Первоклассное антреме

2019-11-04 15:53:19
Жанры: Реальная-проза, Приключения
Оценка 0 Ваша оценка


                           Игорь Гергенрёдер

 

 

Первоклассное антреме*

 

Блатная быль. Фрагмент

 

Есенин писал:

Если не был бы я поэтом,

То, наверно, был мошенник и вор.

Достоевский в «Записках из мертвого дома» сказал о разбойниках и атаманах разбойников: «Ведь это, может быть, и есть самый даровитый, самый сильный народ из всего народа нашего». У этих людей – своя собственная история. Свой театр – их жизнь. Их история, их театр напрашиваются на сопоставление с миром государственных воров.

 

 

                                      Книга первая

 

 

           

1. Замок вырванного сердца

 

 

Берега озера под небом войны наводили тоску безобразными остатками леса и развалинами вилл. Но на Павлиний остров, расположенный при впадении реки Хафель в Ваннзее, не упали бомбы, и там вокруг небольшого беломраморного замка, некогда поставленного для короля Фридриха-Вильгельма III, витал аромат цветов.

          А по всему майскому Берлину сорок пятого года – меж уцелевших скелетов зданий и груд щебня – кучковалась, плясала и пела советская рать, и это царапало сердца идейных воров, судьбой определённых в её ряды.

На полном свежей зеленью Павлиньем острове собрались самые влиятельные урки. В зале замка за покрытым чёрной скатертью столом сидел советский полковник, известный в преступном мире как Артист Балета: крупный человек внушительного вида. Справа от него расположился Мирон Лукич Исправник по прозванию Дядя Должник. Слева от полковника сидели Бродяга Я, Припотеля, Куля Болельщик и другие – все в форме советских офицеров.

Был послеполуденный час 4.05.1945, война ещё шла.

          Артист Балета повернул голову вправо, влево и произнёс:

          - Участие немца ставлю на голоса.

          Бродяга Я сказал, что он «за», другие молвили то же самое, и в зал вошёл полковник абвера Дитер Белый Крот, одетый штатским. Поношенный пиджак распахнут, видна вылинявшая клетчатая рубашка. Он кивком выразил приветствие и занял указанное ему место за столом с краю.

          Снова раздался низкий густой голос Артиста Балета:

          - Все знают, зачем мы тут. Готовы спрос чинить с каина?

          Воры поочерёдно ответили «да».

          - Введите его!

          Двери открылись, и два старлея ввели в зал генерал-майора лет сорока с обширной лысиной ото лба. Его руки за спиной крепко стягивали тонкие верёвки. Он, несомненно, страдал от этого, но держался гордым паном.

То был знатный вор Бобрик, который, как немало других, в разгар войны из лагеря пошёл в армию. Дослужившись до генеральского звания, он пожелал отпасть от братства, чтобы и впредь нагуливать жир, распоряжаясь пушечным мясом. Мало того – он агитировал других воров в армии примкнуть к нему, а тех, кто его умно опровергал, выдал СМЕРШу.

Узнавая об этом, воры слали ему проклятие.

В его окружении были нащупаны нужные фигуры, и когда джип Бобрика катил к месту дислокации одной из частей, его перехватили вместе с самим генералом и двумя его трофейными доберманами.

          Старлеи, держа связанного за руки выше локтей, подвели его к распахнутому окну, за которым сиял ясный день, и поставили так, что солнце ударило ему прямо в глаза. Он, насколько мог, пытался отвернуться, но дюжие угланы вновь разворачивали его лицом к колким лучам.

          Артист Балета, постукивая пальцами обеих рук по скатерти, сказал с едкостью:

          - Солнце людей ласкает, а нелюдей слепит. Выверни своё нутро на свет, каин!

          Бобрик, дёргаясь в руках старлеев, проговорил хрипло:

          - Вы все в трубе! По нему погонят говно, и смоет вас!

          Полковник ответил неожиданно смиренно:

          - Мы рабы Судьбы и храним перед ней скромность. Скромно попроси кого хочешь из нас, чтобы сказал за тебя слово.

          Генерал-майор безуспешно рванулся:

          - Я всех вас херю!

          - Увидели его нутро? – обратился чинивший спрос к друзьям, опять поглядев вправо и влево, они ответили подтверждением, и он чётко сказал: – У такого не должно быть сердца!

          Из-за стола встал уркаган бычьей силы Олежа Точило, державший в руке длинный нож, с каким ходят на медведя. Приблизившись к Бобрику, Олежа срезал пуговицы с генеральского мундира, распахнул его, вспорол надетое под ним.

Старлеи подались в стороны, Точило завёл ногу за икры связанного и, резко толкнув, дал ему распластаться на натёртом до блеска паркете. Затем опустился коленом на его пах, обернулся к сидящим за столом. Никто не издал ни звука, но блеснувший прямой взгляд Артиста Балета передал Точиле необходимое.

          Из Бобрика рвался судорожный крик, когда лезвие плавно входило под его грудину. Олежа всей силой налёг на нож, вскрыл грудную клетку и, перерезая сосуды, обливаемый кровью, выдрал сердце, бросил на паркет.

Оно вздрагивало, сочилось густой кровью. В открытые двери вбежали два добермана, зарычали, почуяв характерный запах, покружились вокруг лежащего хозяина и подошли к ещё живому сердцу. Один вонзил в него клыки, опередив другого, и с урчанием сожрал в минуту.

          Урки молча посидели за столом некоторое время, потом в зал были впущены служители-немцы: следуя указаниям, они унесли тело на берег, утяжелили мешком с черепицей, отдали реке.

 

 

                        2. Подслащённое питьё

 

 

            Воров раздражало слово «вор» в устах постороннего, своё ремесло они ценили трепетно, убеждённые: чтобы заниматься им, надо доказать призвание – проходя под прицелами по канату, натянутому на высоте пятого этажа.

Как в средние века не каждый желающий мог стать оружейником или золотых дел мастером, так и ныне не всякий имеет право распорядиться чужим.

Музыкант отличает себя от лишённых слуха – вор никогда не признает за равного душевно подъярёмное существо, сколько бы оно ни крало кур у себе подобных.

          Война озаботила верховную власть – она затормошила горьковское босячество, всколыхнула миллионы безгласных мотыжников, волов и лошадей строек, подстегнула заводскую чернь, погнала всё это пахучее бескультурье на бойню, и те, кому повезло уцелеть, ставили себя корольками над людьми занятых территорий. Самомнение недостойных полнило истый блатной мир презрительным гневом, и Артист Балета, который во главе группы сподвижников вышел из королевского замка, говорил о тьме под солнцем.

А оно между тем лучезарило всё вокруг. Ни ветерка. Высоко под перистыми облачками пролетали, совершая круг, несколько истребителей Як-3, на малой высоте прошёл над островом, ревя моторами, Ли-2, называемый в войсках «дугласом», поскольку он, по сути, им и был, созданный американцами.

Артист Балета с минуту оглядывал небо, посмотрел на изящную башню замка, сказал задумчиво:

- Сейчас бы прусского короля повозить по Берлину, чтобы он налюбовался на толпы чужеземных солдат, а потом привезти его сюда к нам… Как бы он удивился, если б ему объяснить: между теми и нами – разница больше, чем между нами и им. Хоть мы из одной страны с теми, но мы – другой расы.    

          Стройный густоволосый шатен Бродяга Я поправил офицерскую фуражку, раздельно выговорил, не улыбаясь:

          - Аристократические слова!

          Немцы-лакеи вынесли из замка и расставили кресла вблизи цветущих майских кустов, поставили пианино. Компания уркаганов расположилась по-хозяйски. С присущим им вкусом выбрав для своего стана Павлиний остров, они заняли его по праву наиболее удачливых участников войны.

          Сейчас обсуждали: в бескрайней стране Советов – разорение на тысячи километров во все четыре стороны света, деревни без мужиков брошены на бескормицу, отбирается и последняя картофелина, дети, старики выкапывают коренья, собирают слизней, ищут яйца полевых пичуг. Лучше ли в городах? Горожане отощали до костей на пайковом хлебце, затягивая ремни, давят урчание в животах. Власть убеждается: что теперь-то и возьмёшь с эдакой выеденной, высосанной, потоптанной страны? И что же видится впереди?

          У генералов для их аппетита – кусок богатой Европы. Знай грабь, грабь, грабь! И, главное, ныне под их командой – собранная со всей шестой части суши, выжатая из неё массовая военная сила. Пока её не распустили по норам и клеткам, двинуть голодные раззадоренные победой орды до океана, проглатывая всю Европу. То-то пожива превыше всех доступных мечтаний!

          Насчёт этого Артист Балета, солидным телом подавшись в кресле вперёд, добавил:

          - Кое-кто из наших думает: можно с генералами ладить и идти вместе. Да они себе пупки отъедят – видя, как мы берём свою долю! Кого-то из каинов пригреют – но с тем, чтобы помогали нас четвертовать.

          Бродяга Я, сидя в мягком кресле – нога на ноге, – обронил:

          - Такого конкурента, как мы, они не потерпят.

          Припотеля, остроглазый урка, курносый, с мясистыми губами, опирался правой рукой в подлокотник кресла. Левой он снял фуражку, обмахнулся и снова надел.

          - Военщина знает – до чего родина ни обобрана, а наши там не только сыты, но берут жизнь с десертами. Власть рогом землю роет, когтями пашет, а наши меж когтей уходят. Но тут, в армии, мы вроде на виду. Могут, на пике гордости победой, навалиться.

          Куля Болельщик, плечистый и худощавый, словно разморившись на солнце, дремал в кресле, ноги в сапогах вытянул. Фуражка надвинута на лоб, козырёк глаза прикрывает. Не шелохнувшись, Куля сказал:

          - Припотеля, какой ты умный на прогнозы! А мне майская синица пискнула – уже решение принято.

          Стало тихо, и тишина напряглась. Куля Болельщик, по-прежнему недвижный, будто увидел, как Артист Балета и остальные уставили в него взгляды. Сказал:

          - Бабец шепнула – узнала от подруги. Та засыпает на груди адъютанта. Он брякнул.

          - Адъютант Жорки Мочистого? – уточнил Артист Балета.

          Жоркой Мочистым блатные обозначили маршала Георгия Жукова.

          Куля Болельщик на сей раз сдвинул фуражку на затылок, сел в кресле прямо, произнёс:

          - Да.

          Артист Балета двинулся, собираясь встать с кресла, но раздумал, прошёлся взглядом по замершим лицам.

          - Захолодели затылки?

          Припотеля снял фуражку, демонстративно приложил ко лбу носовой платок, обтёр коротко остриженную голову:

          - Куда там! Наоборот – жарко.

          Кто-то издал смешок, кто-то кинул «угу», остальные молчали. Артист Балета повернулся всем телом к сидящему в кресле рядом Мирону Лукичу Исправнику по прозванию Дядя Должник:

          - А что ты скажешь хорошего?

          - Хорошее – на складе, – ответил тот, по форме подполковник, склонный к полноте мужчина с симпатичным лицом, приветливым взглядом. – Хорошо бы пока что послушать концерт, как мы хотели.

          За пианино сел молоденький блатной: тоже в военном, на погонах – по три звёздочки. Зазвучала плавная грустно-задушевная мелодия, всех тронул сильный красивый голос:  

 

Не рад я победе страны.

                    Средь музыки, сала и вин

                    Томит меня чувством вины –

                    Лежащий в руинах Берлин.

 

                    Я зваться хочу Иоханн –

                    И, в шляпе с павлиньим пером,

                    Прильну обжигающим ртом

                    К тебе, обгоревший каштан.

 

                    Услышьте, Бетховен и Бах,

                    Питомца советской тюрьмы:

                    Об узниках и операх

                    Есть опера – дар Колымы.

 

                    Нам жёстко судила судьба –

                    Честь нашу поставив на кон,

                    В Германию местью раба

                    Нести тирании закон.

 

                    Кровь смелых вовеки свежа.

                    Будь, опера, жизни светлей!

                    Мне грудь до удара ножа,

                    Лирический тенор, согрей.

 

          Когда голос, мелодия смолкли, в разогретом тихом воздухе звонко отпечатались аплодисменты. Бродяга Я, дюжий Олежа Точило и длинноносый с тощей шеей и покатыми плечами урка Джазбол, страстно хлопая, поднялись с кресел.

          - Певчий! Твой талант растёт! Я не хочу курить тебе фимиам, я просто радуюсь! – воскликнул Джазбол, эрудит, театрал, знаток (и, как говорили, и сочинитель) музыки.

          Певчий, стоя у пианино, одарил его поклоном. Дядя Должник ещё пару раз хлопнул в ладоши – осторожно, мягко. Заметил:

          - Будто тут, куда принесли тиранию, царила любовь к воле…

          Артист Балета кивнул:

          - Нет возражений – тут царило и смердело своё стервячество. Недаром говорят – Гитлер был агент Сталина, сталинское мокрое прикрыл своим мокрым, – крупный человек в мундире советского полковника расположился в кресле поудобнее, произнёс веско: – Но песня обращена к Бетховену и Баху!

          Джазбол вытянул шею, добавил:

          - К их веку – веку просвещённых королей!

          - И образованных аристократов духа! – впечатал Бродяга Я.

          - Обращена к поэтам, как Франсуа Вийон, – ещё подкинул Джазбол.

          - И она – против тирании легавых! – бросил со страстью Припотеля.

          От замка чинно шли лакеи, несли на подносах прохладительное. Нынешнее собрание было по вопросу казни каина и вообще относилось к важно деловым – алкоголь ему не шёл. Артист Балета взял с подноса, который держал перед ним лакей, бутылку минеральной воды, лил в стакан – вода пузырилась и на солнце искрилась.

          - Павлин! – сказал в этот миг Дядя Должник.

          Из-за кустов появилась великолепная птица, чьи родичи украшали собой дворцовый сад персидских шахов; оперение павлина так и переливалось всеми оттенками бирюзы и изумруда. Не было ни одного человека на лужайке перед замком, кто сейчас не смотрел бы на птицу, что дала имя острову. Впрочем, один человек был – он смотрел на стакан в руке полковника.

          Павлин вдруг крикнул – резко, ужасно, как кричат павлины, – и Артист Балета, собравшийся отпить из стакана, поморщился. В следующую секунду Дитер Белый Крот, бывший полковник абвера, сидя в кресле в распахнутом поношенном пиджаке, отрывисто крикнул:

          - Не пить!

          Он вскочил с кресла, быстро подошёл, вытянув вперёд руку, к Артисту Балета, взял у него стакан с минеральной водой и поднёс ко рту лакея, державшего поднос. Раздалась немецкая команда, затем Белый Крот повторил по-русски, чтобы поняли все:

          - А ну, давай!

          Лакей помертвел лицом, скосил глаза в сторону, пряча их от взгляда Белого Крота. Тот сказал:

          - Ты себя выдал.

          Урки, покинув удобные кресла, стеснились вокруг. Артист Балета стоял, уперев руки в бока, смотрел в лицо человечка, серое как зола.

          - Подсластил воду сахаром, после которого ничего уже не пьют.

          - Он это сделал, – произнёс Белый Крот, говоривший по-русски с чуть уловимым акцентом. – Я уделил время для бесед со слугами, и один мне сказал, что вот этот, его зовут Оскар, сегодня выглядит так, будто он что-то украл. Поэтому я наблюдал за ним, когда он подошёл с подносом. Павлин крикнул, но на него он не взглянул – он не мог оторвать взгляд от стакана.

          Артист Балета оглядел уркаганов и, указывая на полковника абвера, объявил:

          - Пример для подражания!

          Приказал стакан с минеральной водой и бутылку отправить спецам, чтобы определили состав яда. Лакея отвели в замок – вымотать всё, что знает. Джазбол между тем приблизился к павлину, который не собирался уходить. Друзья услышали от эрудита: в древности павлинов почитали за то, что они убивают ядовитых змей.

          - Кроме змей, что они едят? – спросил Артист Балета.

          - Овсяную крупу.

          - Так пусть его накормят досыта!

 

 

                        3. Озабоченные сатрапы

 

 

            Маршал, прозванный блатными Жоркой Мочистым, взял себе в Берлине огромное, уцелевшее на две трети здание на берегу канала, отведённого от реки Шпрее. Раньше здание занимал один из мозговых центров германской индустрии; хозяева не делали дел без приятности, и, помимо залов для совещаний и кабинетов, имели покои для отдыха: удобства люкс.

          Близился вечер. Мочистый выкупался и лежал в огромной ванне. Водопровод не действовал, солдаты таскали воду вёдрами, грели в соседней комнате в котле над горящими в корыте обломками мебели, дым уходил в окно. В него были видны руины вблизи и вдали, внизу на набережной канала застыли обгоревшие остовы танков, другая разбитая техника. Тут и там вспыхивали осколки стекла в лучах клонящегося к закату солнца. Лучи косо били и в расписной потолок комнаты с ванной: лежащий в ней человек видел над собой виноградные лозы, большеглазых барашков, улыбающегося монаха.

          Маршал встал в ванне: рыхловатый торс, низко посаженный зад, большая лобастая с массивным подбородком голова. Подскочил вышколенный молодой чепурка (раб в солдатской форме), умело, бережно стал обтирать малиновым полотенцем жирные плечи, спину и грудь владыки, подставил плечо – Мочистый опёрся, перекинул ногу через край ванны и, встав на ковре, дал обтереть себе ноги, осушить крупные мошонку и член прикосновениями полотенца.

          - Французское мыло так и не нашли? – прорычал с обычной ноткой лютости.

          Чепурка склонился, помотал головой.

          - Хозяева с собой забрали, блядь! Или наши успели спиздить, – сказал Мочистый, словно рассуждая сам с собой, позволил чепурке одеть себя. Верхние пуговицы гимнастёрки оставил расстёгнутыми и вышел в коридор без мундира.

          У входа в зал замер, руки по швам, адъютант – встретил тяжёлый взгляд своего повелителя, сообщил поспешно:

          - Прибыли, приводят себя в порядок с дороги.

          Мочистый не обронил полслова, не кивнул. В зале, где стёкла высоких окон усеивали дыры в окружении разбегающихся трещин, сел у торца длинного стола, стукнул по нему ладонью – как муху убил. Адъютант пронёсся почти бесшумно, на носках, от одной двери зала к другой, выскользнул в неё, и пару минут спустя в неё вошли трое. Обритые черепа, выструганные без затей лица, к которым идёт зипун, но никак не мундир военачальника.

Один, с наглым взглядом мужика злого и хитрого, управлял фронтом, соседним с тем, которым командовал Мочистый. Мужика блатные одарили кликухой Драч. Он родился в глухой деревеньке Вологодской губернии и по происхождению попал в тот набор, откуда коммунисты брали замену господам.

За ним держался состоявший в его подчинении Козластый – как его прозвали блатные. Он командовал гвардейской танковой армией, которая щедрей щедрого заплатила жизнями за итог Берлинской операции. Козластый – тоже деревенский, но с юга России, из края донских казаков, для которых он был иногородним.

Третьим в зал вошёл ведавший у Драча оперативной работой генерал-лейтенант Сольков, он чуть повыше двух других, у него маленькие уши, лицо раздаётся книзу, округло выступают желваки. Сольков – уроженец Ярославской губернии, деревни Карабихи, которую некогда купил для летнего отдыха Николай Некрасов – помещик, прославленный поэт и революционный демократ.

Мочистый, помедлив, встал из-за стола, сделал несколько шагов навстречу гостям – пожимая руку Драчу, другой рукой дружески притронулся к его плечу, затем поочерёдно кивнул его спутникам. И кинул взгляд на расстеленную на столе карту.

- Городки, графские замки много чего дают и обещают дать… но нас опережают! – последние слова сказал с яростью.

- В чём выражается? – спросил Драч, склонился над картой, как если бы ответ был там.

- Картины, камушки выхватывают из-под носа моих собак – уголовнички!

Бритоголовый командующий фронтом осторожно подпустил усмешечку:

- Уголовники картины так любят?

Мочистый двинул кадыком, проглатывая матерок, думая: «Лаптем был и остался!» Себя он почему-то причислял к другой породе – выходец из деревни Стрелковки Калужской губернии.

- Кто в картине понимает, видит не её, а сотни тыщ в иностранной валюте. И чем дольше хранишь, тем картина дороже, – объяснил гостю, почти не тая презрения к нему.

- Ну, если так… – обронил тот, усмехаясь мысленно: «Ишь, интеллигент, знаток культуры! Ковры тебе свозят, а не картины». Драч любил ковры.

Мочистый ткнул пальцем в кружочек на карте:

- Вот здесь около Эберсвальде обосновался ТОСТ.

(ТОСТ – Трофейный отдел службы тыла, занимавшийся сбором трофеев. Однажды один военный пошутил: «Трофейный – можно понять, что это наш трофей». Другой хмыкнул: «Именно что не наш!» ТОСТ создали блатные, пришедшие во время войны в армию).

Военачальник с массивным подбородком тяжко глянул в глаза Драчу:

- Я решил уничтожить… но так, чтоб побольше спецов взять живыми, особенно – Шепетовского.

Драч, посмеиваясь, одобрил:

- Бери обязательно. Это голова! – и вспомнил: – Дом Учёных! – так звался урками Матвей Савватеевич Шепетовский, выдвигавший идеи неизменного эффекта.

Подал голос Козластый, тоже посматривая на карту:

- ТОСТ имеет охранение…

- Ты хочешь знать – какое? Двенадцать «тигров», девятнадцать «пантер», четыре батареи немецких зениток, батальон стрелков на трофейных мотоциклах и батальон автоматчиков. – Мочистый набычился. – Я брошу на них танки. Из ближайших к ТОСТу частей нельзя – прознают. Так что одну колонну двину отсюда, из Врицена, – он показал на карте кружок к юго-востоку от Эберсвальде, – вторую – отсюда.

Эта колонна должна была двигаться к Эберсвальде с юго-запада, от Ораниенбурга.

- За танками пойдут студебеккеры с пехотой, двух батальонов достаточно, – маршал погладил подбородок. – Операция, конечно, в ночное время.

Драч, не отрываясь от карты, обронил будто невзначай:

- Как отнесётся Отец?

(Отцом верхушка военных звала Сталина).

Мочистый, ждавший вопроса, понизил голос:

- Надо идти на риск. Я подам так, что уголовники начали первыми… ну и создалась неразбериха… Отцу буду доказывать: если б я хотел по ним ударить, то штаб их в Берлине на Павлиньем острове, самая их головка! Что мне стоит её уничтожить?

Драч хитро прищурился:

- Может, и сделать?

- Давай без ужимок! – лобастый военачальник матернулся. – Ты понимаешь, что я это обдумывал. За такое явное самовольство Отец пригнёт до полу.

Бритоголовый маршал переглянулся со своими спутниками. Мочистый проговорил веско:

- Мне что от тебя нужно. У тебя дислоцируются холзаны.

(Холзанами именовались специально отобранные блатари, прошедшие засекреченную особую подготовку. К концу войны остались две дивизии холзанов: тринадцать тысяч штатного состава).

Драч развёл руками:

- Они не в моём подчинении.

- Да знаю я! – раздражённо рыкнул Мочистый. – Но они – в оперативном районе твоего фронта. Когда узнают, что сделано с ТОСТом, могут рвануть на Берлин – либо сами, либо по вызову с Павлиньего острова. Закрой им путь!

Гость опустил глаза, помалкивая; услышал:

- Сможешь отправлять своих на мою территорию, всё, что им попадётся, – твоё! включая камушки любой цены и те же картины.

Драч повернул голову к Козластому:

- Тебе приказ – не пустить холзанов на Берлин!

Командующий танковой армией изобразил на лице готовность, стал докладывать, показывая на карте, как перегруппирует свои части:

- Не пропущу ни в Люббенау, ни северо-западнее. Когда будет захват ТОСТа?

- Через трое суток, времени тебе хватит, – сказал Мочистый подбадривающим тоном, кивнул адъютанту, стоявшему у двери, и уселся у торца стола.

Козластый и Сольков вполголоса говорили со своим командующим – насчёт плана действий против холзанов. Тут в зале, по приглашению адъютанта, появилась ещё одна фигура. Тощий тип ниже среднего роста, с жидкими волосами, лицо мято-дряблое, на впалых щеках – румянец вроде чахоточного.

Цепень – окрестили типа блатные. Он возглавлял у Мочистого Особый отдел фронта.

          Вошедший направился к столу деловитой походкой. При взгляде на него воспитанный человек непременно подумал бы: «Какой гнусный проныра!» Цепень оделил троих гостей улыбкой, которая должна была облить их теплом. Они, хоть и видели её не впервые, на миг растерялись, но тут же расплылись ответными улыбками.

          Мочистый, не вставая, повёл правой рукой от груди в сторону – указал всем садиться за стол. Генерал-особист сел слева, гости заняли стулья по правую сторону от хозяина – Драч, за ним Козластый и Сольков.

          Хозяин, подавшись к особисту, спросил негромко:

          - Что нового?

          - Ожидаю… – ответив, Цепень секунды три держал рот приоткрытым, на нижних зубах блестели золотые коронки.

          Мочистый скользнул взглядом по лицам гостей:

          - Павлиний остров под наблюдением. Военную силу, я сказал, пока не применяем, но кое-что другое делаем.

          Драч, Козластый, Сольков помалкивали понимающе. Ясно, что могло делаться, если участвует глава Особого отдела.

          Адъютант убрал со стола карту, чепурки принесли на подносах фазанов, приготовленных немецкими поварами, коньяк и бокалы под него. Похожие на шары, обрезанные сверху, бокалы непривычно велики для советского парвеню, ему не понять, зачем они нужны такие, куда коньяк принято наливать на донышко. Мочистый, однако же, хотел, чтобы подали их, – держал тон. Но хамская жилка дала себя знать. Привстав, он схватил бутылку и не разлил, а, расплёскивая, «разбросал» по бокалам, наполняя их на треть, элитный Henessy V.S.O.P. – старый коньячный спирт светлой окраски исключительного качества. Стоя, провозгласил обязательный тост:

          - За великого Сталина!

          - За Сталина, отца народов! – сказал Драч, поднявшись и поднимая бокал.

          Остальные уже вытянулись, напустив на себя вид трепетной важности. Проглотили коньяк, уселись, потянулись к дичи. Хозяин провёл большим и указательным пальцами по уголкам рта, отодрал от фазаньей тушки крыло, стал есть.

          - Ты почему ножку не взял? На тебя смотрит, – заботливо сказал Драчу, обратился, как хлебосольный хозяин, к Козластому, к Солькову: – Налегайте на птичек и не думайте, что ими кончится. Будут и любимые блины и прочее жареное-пареное!

          Опорожнили вторую, тут же и третью бутылку, разрывали дичь руками, у всех замаслились подбородки. Мочистый говорил Драчу:

          - Ты машины «хорьх» любишь. Сколько тебе «хорьхов» подарить? Десять?

          Бритоголовый маршал немного опьянел и вдруг решил поскромничать:

          - Да я больше – отрезы шёлка, панбархата…

          - Я это тоже люблю, но по сравнению с тем, что мы сможем взять… – военачальник с массивным подбородком уставился в глаза гостю, подлил ему коньяка.

          Два полководца отхлёбывали из бокалов, погружались в свои представления об ожидающем. Удачливые выдвиженцы, они, служа тирании, жили подлостью и жестокостью, естественными, как дыхание. Во время войны с размахом бросали насильно мобилизованную массу – серую говядину – на минные поля, под снаряды и пулемётный огонь: мясники до кончиков ногтей, самодовольные в своём усердии. Зная, как тиран любит кровь, они лили и лили её к подножию его трона. Историки спорят, кому из двоих прославленных сатрапов принадлежит изречение: «Наполеон сказал, солдаты – это пушечное мясо. Я от себя скажу: и минное и пулемётное мясо!»

 

 

                        4. Запросы открытых душ

 

 

            Мочистый поделился с Драчом с ухмылочкой:

          - Знаешь, что хочет заиметь он? – указал большим пальцем левой руки на сидящего слева Цепеня: – Коня!

          - Кого, кого? Коня? – вскинулся маршал, чья фамилия роднила его с конём.

          - А почему нет? – произнёс Цепень с обидой. – Хочу получить жеребца ганноверской породы, медалиста из лучших, вороного, ростом в холке не меньше ста шестидесяти семи сантиметров.

          Драч недоверчиво всмотрелся в человечка.

          - Если хочешь разводить, так и кобыл надо… – сказал, посмеиваясь ласково и хитро.

          - Спасибо, что учишь! – мрачно бросил Цепень. – Кому – отрезы шёлка с панбархатом, кому – алмазы, а мне нужен чистокровный скакун!

          - Гляди, как себя над нами возвысил, – сказал Драчу хозяин. – Вроде ему не нужны ни камушки, ни другое… – пустил в сторону особиста грубый ехидный хохоток.

          Сольков, жуя фазанье мясо, отчего размеренно двигались желваки на раздавшемся книзу лице, заговорил:

          - Я графские охотничьи ружья люблю – с драгоценной отделкой приклада и цевья.

          - А с золотой змейкой по стволу? – поддел, ухмыляясь, Мочистый.

          - Ну… такое пока не попалось… – Сольков смиренно вздохнул, налил себе коньяку, выпил.

          Хозяин перевёл взгляд на Козластого:

          - А что ты собираешь?

          Тот обсасывал косточку, вынул её изо рта, начал обстоятельно:

          - Я беру то, что с высоким качеством: радиоприёмники, часы с мелодией, часы-шкаф, жемчуг…

          - Изумруды? – вставил Мочистый, подмигнул Драчу.

          Козластый взял с тарелки последний кусочек мяса, проговорил со степенностью пьяного крестьянина:

          - Очень нравится мне жемчуг.

          - И много ты его видел? – ковырнул маршал с массивным подбородком.

          Бритоголовый генерал, который покамест если и видел жемчужины, то можно сосчитать – сколько раз в жизни, – думал над ответом. Положил кусочек мяса в рот, взял сальными пальцами бокал.

          Мочистый гоготнул, тут же залились смехом Драч и Сольков. Зыркнувший на них Цепень издал смешок, показал золотые коронки.

          Хозяин обратился к двоим гостям-генералам тоном благодушного покровителя:

          - Будет у тебя жемчуг, а у тебя – графские ружья… – щедро плеснул им в бокалы коньяку из очередной поданной на стол бутылки.

          Козластый, Сольков благодарно кивнули, лица их лоснились, сияли угодливостью и довольством. Оба умели угождать тем, кто выше, не хуже начальников и под стать им были мясниками. Для Солькова было обычным делом – составить план операции, по которому гнали в атаку прямо с марша изнурённых походом необстрелянных солдат, не дожидаясь прибытия артиллерии.

          Саму непосредственность в мясницком занятии выказывал Козластый. Однажды он послал на противника танки через узкую балку, куда после неудавшейся атаки отхлынула своя пехота. Деться пехотинцам было некуда, и свои же танки превратили их в мясо, гусеницами втёртое в сырой грунт.

          Сейчас Козластый в мыслях о добыче растопырил пальцы левой руки, поскрёб ногтями правую ладонь.

О чём, как не о добыче, думали остальные? Драч, клонясь к Мочистому, негромко высказал:

          - Отца вроде не беспокоит – блатные берут то, что по праву должно нам принадлежать… Нужны они ему, видать.

          - Ну-ну, этого со мной не надо, – построжал хозяин. – Ты знаешь, что нужны, знаешь – зачем, но хочешь от меня услышать.

          Драч нарочито пьяненько захихикал, опустил хитрые глаза:

          - А чего же… нельзя?

          - Можно! Если стукнем по американцам, британцам, прочим союзничкам, блатные пойдут впереди, как и против немцев. Драться уголовники умеют, но они и заберут всё лучшее! Вообрази, сколько лучшего и наилучшего будет, когда сбросим союзничков в море, займём всю Германию, Голландию, Бельгию, Францию… – у славного полководца полыхнули глаза. – в Италию войдём. Сколько там роскошества во дворцах, в замках, в монастырях! алмазы, жемчуг, творения искусства… и Испания будет наша, там тоже много чего. Но мы заберём и нейтральную Швейцарию – в огне войны нетронутый остров сокровищ, заповедник мировых богатств… – маршал сладко втянул в себя воздух, запрокинул голову. Затем упёр локти в стол, стал похож на угрюмо-злобного неаполитанского мастифа. – Но прежде надо уничтожить уголовников в армии, чтобы иметь гарантию – наше будет полностью нашим!

Все пятеро сидящих за столом отхлебнули по глотку коньяка. Драч проговорил вполголоса:

          - А если Отец не ударит по союзникам?

          Мочистый указал взглядом на Цепеня, поведал Драчу:

          - Он – наш досконально! И он сделает так, что Отец благословит удар. Союзнички будут виноваты, не мы! – маршал двинул нижней челюстью, словно собираясь сплюнуть. – Оно сгустилось в атмосфере – настроение дальнейшей войны. Без неё генералов ждёт прозябание, все мы будем задвинуты на второй план. Офицеров возьми – привыкли начинать день водочкой и горячей тушёнкой, девочек высматривать и делать с ними, чего душа пожелает, вещи привыкли брать. И от всего этого возвращаться к трудовым будням без просвета?!

          Цепень вставил вкрадчиво:

          - У многих солдат благоприятное настроение… имею информацию – не хотят домой в свои углы, закутки, конуры… – скривил губы в усмешке, – не больно-то тянет к станку вставать, кувалдой махать, шпалы укладывать, когда не у кого курёнка спиздить.

          Мочистый кивнул одобрительно, бормотнул:

          - Ну так! – и, подняв над столом ладони, объявил: – Поговорили, обсудили, решили. А теперь – отдыхаем! – посмотрел на стоящего у двери адъютанта – тот понял, выглянул в коридор.

 

 

5. Разгульчик страстишек

 

 

            В зал скользнули чепурки, подбежали трусцой к столу, аккуратно помогли троим гостям и Цепеню освободиться от мундиров и гимнастёрок; на четверых, помимо галифе с лампасами и сапог, остались только нательные рубашки. Хозяин по-прежнему сидел в гимнастёрке с расстёгнутым воротом. Другая группа чепурок убрала со стола, и тут же появилась третья – несли блины горками, густую сметану, селёдку, жареные лоснящиеся колбасы, жареное, ещё шипящее на сковородках, сало прямо с огня.

          - Отпустили пояса! к отдыху! – отрывисто приказал Мочистый.

          Головы запрокинулись – коньяк распирающими дозами протёк в утробы, пошла обжираловка, будто собрались не евшие дня три.

В зал вошёл мужик с баяном, одетый в косоворотку защитного цвета, обутый в начищенные сапоги, издали поклонился сидящим за столом. Чепурка внёс стул, баянист уселся, заиграл плясовую – в распахнутую дверь вбежали одна за другой пять модниц: пилотки набекрень, гимнастёрки перехвачены поясками, а ниже – ни трусов, ничего, кроме сапожек на каблуке.

          Модницы лихо подбоченились и давай отплясывать под баян, кружась, приветствуя компанию за столом посверком голых задниц. Подобных бабцов с пикантными попками блатные называли: биксы.

          Донеслось выкрикиваемое дурным голосом «Гей! Гей!!!» – в дверях возник здоровенный ломоть в накинутой на голое тело шубе из невыделанных овчин, он тянул за собой за руку нагую девчонку не старше шестнадцати, она, стараясь вырвать руку, откидывалась всем телом назад, упиралась в пол ногами в немецких домашних туфлях.

          - Ге-е-ей!!! – дико крикнул ломоть, таща голенькую и приближаясь к компании за столом.

          Это был известный половым гигантизмом придурок Мудяй, которого Мочистый держал в обозе на случай отдыха с припёком. Мудяй выпустил руку девчонки, сбросил с себя и раскинул на полу шубу. Девчонка побежала к выходу, Мудяй настиг её, подхватил на руки – завизжала. Он понёс её к расстеленной шубе, опустил на неё и встал в раскорячку, растопырив руки: голый, волосатый, в плечах – косая сажень, шея бычья, рыло идиота, елда поднялась.

          Драч, Козластый и Сольков, наслышанные об отдыхе с припёком, угощались им в первый раз, они уставились на представление, захваченно осклабившись. Мудяй левой рукой залупил елдак, правой похлопывал себя по яйцам, зырил дурными гляделками на сидящего за столом хозяина. Тот бросил:

          - Подрочи!

          Голый хам принялся дрочить обеими руками, пасть разинулась. Лежащая навзничь на шубе нагая девчонка посучивала ногами, повизгивая, выкрикивала:

          - Стра-а-шно мне! стра-а-ашно!..

          Баянист перестал играть, танцовщицы постаивали в сторонке, наблюдали за двумя голыми.

Драч, усилием прервав сиплый смех, спросил Мочистого:

          - Она целка, что ль?

          Тот гнусно ухмыльнулся:

          - Сейчас узнаем…

          Мудяй трижды присел и выпрямился и, держа руками свою торчащую бульдюгу, пошёл вокруг лежащей на шубе, притопывая босыми плоскими ступнями. Хозяин кинул отрывистое:

          - Займись!

          Хам встал над распластавшейся голенькой на карачки, схватил её за груди:

          - Раскинь ляжки, не то оторву-уу!!!

          Она остро пискнула, развела выпрямленные ноги почти в одну линию. Мудяй, разъезжаясь коленями по шубе и приопуская зад, держа правой рукой черен, всунул залупу девчонке в письку. Запрокинул башку, содрогнулся нагим огромным телом в ярящемся вопле:

          - Отдр-р-ра-а-ю-у-ууу!!!

          И засадил весь свой конский член толчком, от которого девчонка проехала по шубе. Все услышали вырвавшийся из попки тонкий певучий звук – Мудяй заржал. И тут же разгульно заржала вся сидящая за столом компания.

          - Гони из неё порывы! – крикнул хаму Сольков и вновь захлебнулся гоготом.

          Мудяй уже вовсю драил лежащую, у которой круто вскинулись и упали на стороны ноги, и вдруг все увидели – она подняла их, охватила туловище ёбаря и начала подмахивать, прижимая пятки к его мускулистому заду, который мощно ходил вниз-вверх, гоняя ось во втулке.

          - О-о, умелица! – Козластый на миг привскочил со стула.

          - А ты боялась! – крикнул оторвочке Сольков и хлопнул себя по ляжкам.

          Драч повернулся к Мочистому:

          - Ишь, как моих разобрало! Умеешь ты организовать!

          Тот благодушно гмыкнул, взглянул на Цепеня:

          - Засёк время?

          - Ну да.

          - На что спорим, что раньше тринадцати минут не отдуплится?

          Особист кашлянул.

          - Сам знаю и не спорю. – На впалых щеках тлел нездоровый румянец.

          Голая пара на шубе ретиво продолжала случку – Мудяй неистово множил толчки, его мускулы так и играли силищей. Оторвочка под ним старательно, в такт, двигала попкой, всё тело ритмично сотрясалось.

          - Сучка оказалась, а-аа! – крикнул Козластый со злобным восторгом.

          К столу приблизились голозадые, в гимнастёрках и сапожках, модницы: зырк-зырк на пятерых балдеющих, в глазах – вопрос. Драч выбрал одну, на её взгляд ответил – веки опустил. Она порхнула к нему, повернулась гладкой толстенькой попой, выставила её, двигая из стороны в сторону, и устроилась на коленях любителя. Другая тем же манером пригрела ляжки Солькова. Козластый же усадил бабца на колени к себе лицом и ну щупать-мять потными пятернями её окорочки. Она, сладострастно изгибаясь и елозя, запрокинула голову, залилась сладким хохотком.

          К Цепеню подошла блондинка – уж как лихо пилотка заломлена! Он с неё пилотку сорвал, развернул девушку к себе задом, правой рукой сгрёб волосы на затылке, давай тянуть и дёргать – она спину прогнула, аж пополам сломилась станом. Он другой рукой её ягодицу щиплет, ощерился:

          - Ха-ха-х-ха-х-ха-аа…

          Постанывает белокурая, вздрагивает.

          Бикса-милашка с косой чёлкой из-под пилотки встала перед Мочистым. Он облапил её, развернул боком, помацал голый зад и опрокинул её к себе на колени так, что голова свесилась по одну их сторону, а ноги в сапожках упёрлись в пол по другую, обнажённая промежность с тёмной шёрсткой выставилась напоказ. Он схватил со стола кусок жареной колбасы, сунул хорошенькой в рот:

          - Жуй со вкусом, га-га-га-а!..

          И пятернёй в жире от колбасы стал мять её петунью. И он и гости не упускали из виду случку на раскинутой на полу шубе: зад Мудяя всё так же подскакивал, девушка подмахивала.

          Баянист опять заиграл, и Драч обратился к Мочистому:

          - Можно – овинника?

          - Мо-о-ожно! давай овинника! – крикнул хозяин баянисту, тот растянул меха, понёсся разухабистый наигрыш, и из глоток компании грянуло:

 

Есть в овине дед-овинник,

                    Он сегодня именинник.

                    Отнесу ему в овин

                    С сельдяной молокой блин.

 

          Пятеро поющих, мацая голозадых модниц, дали с особенной страстью:

 

                    У-у, у-уу, у-ууу!!!

 

          И под беснующуюся мелодию с ещё большим азартом пропели второй куплет:

 

                    Ай, молока сельдяна-а!

                    С нею зелена вина

                    Чарка льётся прямо в рот!

                    Кто вторую мне нальёт?

 

          Передохнули и во всю силу выдали:

 

                    О-о, о-оо, о-ооо!

                    Кто вторую мне нальёт?

 

          Сольков, а за ним Козластый отбросили бабцов, вскочили, заплясали. Ухарская дробь каблуков слилась с разудалым наигрышем. В какой-то миг плясуны замерли, открыли рты и в лад с сидящими за столом загорланили:

 

                    Люб овиннику овин.

                    Положу икру на блин,

                    Чарку, полную вином,

                    Он заест с икрой блином.

         

          Пару секунд продлилась пауза, и понеслось:

 

                    О-о, о-оо, о-ооо!

                    Он заест с икрой блином!

 

          Тут заметили – Мудяй притормозил на девушке, всё его тело передёрнула мелкая тряска, и оно тушей подстреленного животного отвалилось на спину, взмыленный елдак опал набок. Цепень, тянувший за волосы блондинку, оттолкнул её, вскочил, ткнул пальцем в золотые наручные часы:

          - Десять секунд не добрал до тринадцати минут!

          Мочистый просыпал хохоток удовольствия:

          - Видишь, как! Я тебе говорил – давай на спор! Сейчас бы ты выиграл.

          Цепень в мучении из-за упущенного поёжился, пошёл к Мудяю, отдыхавшему на шубе. Отхаренная девушка, уже поднявшись, попятилась, из влажного зева стекало по бедру белёсое. Тощий генерал-особист расстегнул ширинку, выпростал моталку, и по нагому телу ломтя загуляла желтоватая струя. Тот сел на шубе, и струя омыла ему физиономию.

          - Ну чо-ооо? – протянул он жалобно, вытирая рыло ладонями.

          Сольков, заржав, передразнил его, кривляясь:

          - Н-ну-у чо-ооо? ги-ги-ги-ии!..

          Мочистый окликнул Солькова:

          - Слышь, ты ружья любишь. Давай с тобой поспорим на ружьё?

 

 

                        6. Пари с заедкой

 

 

            Хозяин дал знак адъютанту, тот подбежал, наклонил голову, маршал шепнул ему приказание, и службист унёсся исполнять.

          К Мочистому подошёл пьяненький Сольков, выжидательно ухмыляясь:

          - И-и… по какому вопросу спор?

          - Ты видишь пять этих и ту шестую, – маршал показал на голенькую, отхаренную Мудяем. – Среди них есть целки второго отверстия. Берёшься определить с первого раза, не разглядывая зад?

          Сольков переводил взгляд с одной девоньки на другую, тут прибежал адъютант, с почтением держа перед собой ружьё. Мочистый, встав со стула, взял его, стал осматривать и показывать компании. Это была двустволка с прикладом из ореховой древесины, сохранившей волнистые линии по горизонтали, они разнообразились оттенками коричневого – от почти жёлтого до почти чёрного. Накладки украшала гравюра: ветви деревьев в листве и взлетающий глухарь с распахнутыми крыльями.

          - Вещь сработана мастером на ин-ди-ви-ду-аль-ный, – раздельно произнёс маршал, – заказ. – Он поворачивал двустволку так и эдак. – Все обратите внимание: стволы инкрустированы золотом и платиной!

          У Солькова распялились зенки, он затоптался на месте и еле удержался, чтобы не протянуть руки к ружью. Мочистый наслаждался состоянием взалкавшего.

          - Вещь, считай, – твоя! Только пари выиграй.

          - А если проиграю?

          Хозяин благодушно махнул рукой.

          - Я тебя разорять не хочу. Проиграешь – уйдёшь в коридор, потомишься там, пока мы тут будем отдыхать. А то – какое же пари, если ты ничего не теряешь?

          - В самом деле! – вставил Цепень.

          Мочистый положил двустволку на стол, при этом задел ею край тарелки, и из неё на приклад попал жир. Сольков страдальчески сморщился:

          - Попачкалось…

          Хозяин переглянулся со своим генералом-особистом, улыбнулся страдальцу:

          - Выиграй – и вытрешь.

          Тот решительно отступил на два шага от стола:

          - Выстройте мне их!

          Мочистый уселся на стул.

          - Па-а-стройсь!

          Модницы одна за другой встали в ряд лицами к Солькову: гимнастёрки перехвачены поясами, ниже белеют гладкие ляжки, видна шёрстка промежностей. Крайней слева встала голая в немецких домашних туфлях, которая только что побывала под Мудяем.

          Сольков поочерёдно глядел на каждую, несколько раз зыркнул на ту, что давеча сидела у него на коленях. Нервничая, взял себя за мочку уха. Козластый указал ему рукой на нагую девчонку:

          - Вон с ней рискни! Попка – целка. Слыхал, какой напев дала?

          - А может, она нарочно…

          - Нарочно, когда проход раздолбан, такое нельзя суметь! – заявил Козластый категорично.

          Любитель ружей, однако, упрямо возразил:

          - Я не сравнивал звуки жопы-целки и не целки.

          Мочистый, Цепень и Драч расхохотались – с намёком, что Козластый, выходит, сравнивал. Он на миг задумался и решил показать – меня, мол, не задело. Сел за стол, поддел вилкой кусок селёдки, отправил в рот.

          Драч кинул Солькову:

          - Понятно, что тебе охота в каждую жопу заглянуть!

          Вся компания захлебнулась ржаньем. Любитель ружей упёр руки в бока, опять ощупал гляделками шестерых девушек, начав на этот раз с крайней правой, показал было на биксу с косой чёлкой, но мотнул головой и ткнул пальцем в сторону блондинки, которую давеча дёргал за волосы Цепень, сорвав с неё пилотку.

          - Выбор сделан! – рыкнул Мочистый, поднимаясь из-за стола, и, сменив тон, добавил с тоскливым вздохом: – Жаль мне ружья.

          Сольков спустил галифе, взял пальцами вставший елдак. Выбранная прелесть упёрлась руками в край стола, отставила верзу, наполовину прикрытую полой гимнастёрки. Хозяин, Цепень, Драч и Козластый встали по обе стороны, навострившись любоваться.

          - Делай! Только дырки не перепутай, – обронил маршал, почесал массивный подбородок.

          Сольков, не выпуская член из правой руки, левой гребнул из миски на столе густую сметану, покрыл ею головку. Затем пятернёй сдавил левую ягодицу блондинки, двинул влево, она закинула назад правую руку, ухватила правую ягодицу, стронула вправо. Соискатель пристроил залупу в сметане меж округлых белых калачиков, поддал низом туловища вперёд – хер, скользя, утонул в тоннеле полностью.

          - А-аа-ааа! – издало стенание всё существо несчастного любителя ружей. – Промашка!

          - Почему же промашка, – возразил Мочистый под смех компании, – прямо с ходу попал в нужное отверстие!

          - Проигра-а-ал… – протянул с плаксивой миной Сольков, оттянув член и вновь вгоняя его в зад блондинки. – Не повезло-оо!.. – он искренне страдал, что не выиграл ружьё. При этом остановиться не мог: гонял смазанный поршень туда-обратно.

          Хозяин взял со стола вилку, ткнул в пластинку жареного сала на сковороде, произнёс со значением:

          - Двустволку ты выиграл определённо!

          - Йи-и-хи-хи-хи-ии!!! – дико заржали Цепень, Драч и Козластый.

          Их друг, при спущенных галифе, продолжал, с пьяной гримасой страдания, наяривать блондинку в откряченное очко. Все, кто был в зале, глядели без отрыва.

          Сольков достиг апогея – в подёрге потёрся низом туловища о выпертый зад девушки, испуская туда, и, вынув член, сказал Мочистому с несмелым укором:

          - Среди них, может, нет жопной целки.

          Полководец с массивным подбородком произнёс:

          - Есть! – и, уперев взгляд в Козластого, кивнул тому на голую девчонку в немецких домашних туфлях. – Ты про её напев сказал. Докажи правоту!

          Нагая поёжилась, приподняв плечики, сцепив перед лобком пальцы рук, мелкими шажочками приблизилась к столу и, как блондинка только что, упёрлась руками в его край.

          - Оттопырь жопу как следует! – приказал Козластый. – И ноги вширь расставь! – подойдя, дал девчонке леща по заду, распоясался, потянул с себя вниз галифе, обнажая набрякший, который после пошлёпывания встал вторчь.

          Его обладатель покрыл залупу сметаной, упёр меж ягодиц девушки, обеими руками с силой раздвинул их, ткнул в отверстие. Она пронзительно ойкнула, верза дёрнулась вправо, влево – дрючник продолжал всаживать, пятернями сдавив булочки:

          - Це-е-лка! – выхрипел усладно, в радости перекашивая физиономию.

          У девчонки прогнулась поясница, руки так вцепились в край стола, что кончики пальцев расплющились и побелели, попка непроизвольно производила круговые движения – бритоголовый распалившийся генерал в нательной рубашке вкрячивал член рывками: глубже, глубже.

          - Пр-рекрасно! Честная теснота-аа!

          Голенькая закинула голову, изо рта рвалось:

          - Бо-о-льно!!!

          Козластый, влупив ствол ей в очко по яйца, сдал в обратку – принялся яростно дрючить, мелькая голым задом. Отмахавшись, самодовольно крякнул и в то время как девчонка, сгибаясь до полу, побежала из зала по нужде, объявил Солькову:

          - Послушался бы меня – и твоё было бы ружьё!

          Тот со страстной горечью взирал на двустволку на столе. Мочистый указал на проигравшего адъютанту, который проводил унылого неудачника в коридор. После этого хозяин поднял руку, щёлкнул пальцами – пятеро модниц кинулись к нему, тесно встали перед ним полукругом. Он посматривал на их причинные места. Подозвав жестом генерала-особиста, сказал той, которую давеча кормил жареной колбасой:

          - Ты!

          Бабец блеснула смелыми глазками, поправила пилотку, из-под которой на правый глаз ниспадала косая чёлка. Подбежали чепурки, сдвинули посуду, освободили на столе место – девуля уселась на край белой попой, развела колени. Цепень, мято-дряблая харя, встал перед её промежностью, поступил с галифе пренебрежительно, как два генерала до него: открыл пах с поднявшимся черенком. Бикса опрокинулась на стол спинкой, пальцами обеих рук раздвинула лепестки сладкоежки – особист привстал на носки сапог, вдул черен и зачастил.

          Козластого, за ним и Драча запалил вид пихаловки, Драч схватил за ягодицу бабца, что побыла у него на коленях, другой рукой потянул к себе за полу гимнастёрки вторую милашку – цап её за сладкогубую. Одной моднице сдобный калач мнёт, другой – сочный пончик с разрезом. Козластый третьей девоньке гимнастёрку расстегнул, груди лапает.

          Мочистый развалился на стуле, на лице – барственная невозмутимость.

          Цепень вильнул тощим задом по-собачьи, помешкал в дрожи, утих и отлепился от девули. Взял со сковороды блин, уложил отлюбленной на промежность, промял его в ней, вытер им текущую влагой петунью и, свернув, положил на тарелку. Затем натянул галифе, застегнул ремень, подался от стола в сторонку; вынув из кармана гребешок, причесал жидкие, липкие от пота волосы. Выхаренная бабец с голыми промежностью и ляжками лежала на столе в прежней позе, свесив ноги в сапожках.

          Мочистый кликнул адъютанта:

          - Ну что там человек томится в коридоре? Пригласи!

          Драч отпустил девушек, вперил хитрые зенки в хозяина, чувствуя: что-то затеяно, но что? В зал вошёл Сольков, всё так же расстроенный своим проигрышем; обритый череп бледно-сер, маленькие уши покраснели, будто ему их надрали.

          - Наскучался? – спросил с видом сочувствия Мочистый. – Вот тебе, чего ты не ожидал… – показал пальцем на девулю в манящей позе на столе. – Утешься!

          Уроженец деревни Карабихи, подходя к столу, смотрел то на лежащее на нём ружьё, то на милашку, которая шире развела ноги, призывно потирая себя ладонями по внутренним сторонам бёдер. Сбоку от её голой попы стояла тарелка со свёрнутым трубочкой блином, чепурка поставил рядом бокал с коньяком.

          - Ты маломощный? – поддел Мочистый Солькова – тот в пьяной решимости махнул рукой на ружьё, расстегнул пояс.

          Через полминуты он уже вваливал девуле, которая поощрительно постанывала и, схватив его за голые ягодицы, пощипывала их.

Истратив малафейный заряд в сласти наивысшего мига, он кинул руку к бокалу, заглотал коньяк так, что трижды двинулся кадык. Затем голозадый генерал взял с тарелки блин, стал его с удовольствием есть. И тут Мочистый разразился таким хохотом, что чуть не опрокинулся вместе со стулом. Неистово заржали Драч и Козластый, на их нательных рубашках под мышками проступил пот тёмными полукружьями. Щуплый невысокий Цепень, сложив на груди руки, испускал смакующий смех.

Сольков стоял, не понимая, с пьяно тупым выражением лица, которое книзу раздавалось вширь. Он продолжал жевать, под кожей ходили округло выступающие желваки. Козластый подскочил к нему, протянул, кривляясь, руку с торчащим указательным пальцем к его рту:

- Вкусный блин с маслицем, а-аа?

 

 

            7. Подпорченный финал

 

 

К Мочистому, который, сотрясаясь хохотом, раза три приподнимался со стула и каждый раз отваливался на его спинку, едва не опрокидывая, подбежал вороватой рысцой адъютант, склонился к уху. Маршал выслушал, матерно ругнулся, подозвал Цепеня:

- Там тебе новость – иди узнай!

Особист поспешил в коридор. Мочистый распорядился, чтобы баянист играл вальс. Козластый подхватил модницу, которая оказалась поближе, стал с нею лихо вальсировать. Сольков, так пока и не поняв, отчего над ним ржали до упаду, взял за талию и руку бабца, которая соскочила со стола, они закружились под звуки баяна. Хозяин спросил Драча, почему тот отстаёт от подчинённых. Драчу было любопытно, какая новость озаботила Мочистого и особиста, и он нехотя встал навстречу устремившейся к нему милашке.

Возвратился Цепень, шепнул несколько слов хозяину, который отчётливо выматерился. Затем, поднявшись, объявил гостям:

- Берите каждый по две девахи – вас проводят в ваши комнаты, принесут всё, чего душа пожелает! А я – задачки решать.

Он и Цепень, покинув зал, прошли коридором в комнату, выбранную маршалом под кабинет и спальню. Здесь поодаль от кровати стоял письменный стол красного дерева, познавший немало тайн германских промышленников, – полководец хотел было сесть за него, но не сел, прилёг боком на кровать.

- Сумел ты отдых подпортить! – вперил угрюмый взгляд в склонившего голову особиста.

- Мне самому испортили, – сказал тот так жалобно, что казалось – хныкнет.

- Брось ломаться! Так он не хлебнул?

- Почти чуть, и… – гнусную физиономию Цепеня искривила ухмылка – он представил, как Артист Балета поднёс ко рту стакан с отравленной минеральной водой. – И помешали! – особист с острым злым сожалением махнул сжатым кулаком.

- Кто помешал?

- Павлин.

- Ихний урка? Давай, блядь, излагай, как в школе! – прорычал Мочистый.

Начальник особого отдела фронта стал докладывать:

- Мы успели у них на острове пока двоих вербануть. Двух немцев-официантов. Один половчее. Он устроил как нужно и, когда урки были перед замком на воздухе и были поданы напитки, налил стакан Артисту Балета… Но дело сорвал Павлин. Так второй официант сказал моему человеку. С острова никого не выпускали, и немцу пришлось сбежать. Он встретился с моим человеком, с кем он на связи, человек мне передал – и я вам докладываю.

- Откуда и как Павлин узнал про яд?

- На данный момент не знаю, но скоро буду знать… – тихим зловещим голосом пообещал Цепень. – Немец немного понимает по-русски и, видимо, кличку Павлин перевёл на немецкий. С моим человеком он по-немецки говорил. Сказал – официанта Оскара сразу схватили, бутылку с минералкой понесли на экспертизу.

- Немец туда уже вернуться не может? – мрачно спросил Мочистый.

- Гм… – Цепень опять гнусно ухмыльнулся, – они его сразу за жилы потянут и всё вытянут про контакты с нами.

Хозяин отметил с подавляемой яростью:

- Значит, мы там сейчас ни глаза, ни уха не имеем.

Особист заговорил тоном старательного уверения:

- Я предприму…

- Торопись! – перебил маршал, не сдержал ярость – И чего ради я тебе поверил?! Такие дела не яд решает, а танки! Танки, я тебе говорю, блядь!

Оставшись один в комнате, развалился на кровати, лягнул сапогом резную дубовую спинку. Влетевший в комнату чепурка, раб в солдатской форме, стянул с владыки сапоги, раздел его догола. Поймав взгляд и кивок, скользнул к двери, приоткрыл – вошёл второй чепурка, пропустил вперёд девушку в трофейном вечернем платье. Ей семнадцать лет, она девственница.

Группа таких девушек, в которой всё время восполнялась убыль, постоянно сопровождала Мочистого. Девственниц держали в стороне от оргий, строго охраняли. Изредка какую-нибудь из них маршал оставлял для второй встречи, но, как правило, после первого раза их отправляли учиться на фельдшериц, телефонисток, секретарш-машинисток, так что великого полководца они теперь могли увидеть разве что издали.

Приведённая девственница, прошедшая инструктаж, разнагишалась и, как любил Мочистый, без музыки принялась плясать барыню, время от времени поворачиваясь задом к взыскательному ценителю. Его пробрало, он стал отбивать в ладоши такт. Голенькая некоторое время отменно порезвилась вприсядку и скакнула к нему на кровать…

А за окном подрагивала сполохами пожаров майская ночь. Нет-нет стукнет выстрел. Наполняющая Берлин масса добытчиков из страны Совдепии таскала и таскала поживу из уцелевших домов, из развалин, из подвалов. В каждый засыпанный битым кирпичом переулок, куда мог заехать грузовик, заезжало несколько, и в них затаскивали кровати, кресла, сундуки, туго набитые чемоданы, велосипеды, клали перины, ящики с кухонными ножами, ложками и вилками, с посудой, мясорубки.

В некогда богатом городском районе под названием Шарлоттенбург, как и в любом другом месте Берлина, солдаты выбрасывали из окон ожидавшим внизу друзьям пиджаки, брюки, нижнее и постельное бельё, обувь. Один вынес из аптеки мешок с клизмами. Двое других пёрли по улице никогда ими невиданную стиральную машину – надеялись продать её какому-нибудь начальнику и сами в это не верили: начальник, скорее всего, заберёт, не заплатив.

Всюду на каждой улице, на улицу, собственно, уже не похожей, стояли в свете огня обнажённые по пояс солдаты – приятели застёгивали на их руках ремешки наручных часов, так что руки оказывались ими унизаны от подмышек до кистей.

У победителей, помимо американских, английских и их собственных грузовиков, оказалось, к изумлению немцев, огромное количество примитивных повозок, запряжённых крестьянскими лошадьми, и теперь эти телеги нагружали доверху патефонами, аккордеонами, фотоаппаратами, швейными машинками, прочими вещами, и часто на груде фетровых шляп или на каком-нибудь узле лежала скрипка в футляре.

Обретая добычу, воинство попутно распивало водку и не забывало о немужской половине местного народа, так что на фоне мата, гогота, скупых слов ухаживания звучали на все голоса женские отклики.

Смердело гарью. Прямо на дорогах лежали трупы лошадей и людей. Около Лейпцигерплатц, подле торчащих из земли обгорелых пеньков, оставшихся от садика, германский грузовик с брезентовым верхом окружала дюжина автоматчиков под командой капитана из штаба Жукова. Кого-то ждали.

Подъехал Opel Admiral (двухдверная очень редкая модель), из авто вылез майор в очках – известный в кругах специалистов искусствовед Даниил Долье. Козырнувший ему капитан доложил: в кузове грузовика – опечатанные ящики, по подозрению – спасаемые ценности Геринга. Видать, вывезены из его лесного замка Каринхалле. Долье приказал ящики вскрыть, что было сделано при свете фонарей. Полчаса спустя раздались слова искусствоведа:

- Картина Франсуа Буше! Я почти уверен – подлинник.

 

 

8. Утро неотложных действий

 

 

Кусты на Павлиньем острове густо усыпала роса, лучи встающего солнца ещё не разогнали прохладу. В сыром воздухе звенели мелодичные голоса синиц и других бойких пичужек. Над беломраморным замком Фридриха-Вильгельма III стояло кучевое облако.

В комнате второго этажа на старинной кровати спали Артист Балета и две немочки, служащие в замке. В дверь тихо постучали – спавший богатырским сном человек проснулся мгновенно, оторвал голову от подушки, рука приласкала под нею надёжную машинку с семью пулями.

- Прошу! – произнёс по-домашнему мягко, с врождённой деликатностью.

Вошёл Куля Болельщик в гимнастёрке навыпуск – любил демонстрировать некоторую небрежность в одежде.

- Есть срочное, – сказал тоном скучной обыденности.

Немочки, лежавшие справа и слева от Артиста Балета, открыли глаза, посмотрели на пришедшего мужчину и взглянули на своего. Он на почти понятном немецком выразил, что не может более удерживать девочек, как бы ему этого ни хотелось. Голенькие, они выскользнули из-под одеяла, вдели ступни в туфельки, подхватили с кресел одежду и, пустившись мимо невозмутимого уркагана к двери, исчезли.

Вставший с постели Артист Балета, чья нагая фигура впечатляла рельефной мускулатурой, надел домашнюю куртку палевой фланели, кивнул гостю на кресло. Тот опустился в него с видом такого удовольствия, будто был утомлён немилосердной физической работой. Вытянув длинные ноги, поведал:

- Я вчера передал птичий свист. Моя бабец мне шепнула, что узнала от подруги, которая держит за конец адъютанта Жорки Мочистого.

- Ой! У меня ж память – что свиной бздёх! – с невинным выражением выдал признание Артист Балета. – Я вчера не записал и теперь слышу как открытие.

Куля Болельщик усмешливо хмыкнул, оценивая иронию:

- Извини, со школьной парты – привычка к зубрёжке, вот и повторяюсь. Ну, так моя бабец сейчас тут. Ночью к ней прибежала подруга – адъютант дал ей в рот гром и молнию. Видать, он в мысли, что у неё на нас выход, и он хотел, чтобы мы узнали.

- Узнали? – обронил как бы мимоходом деятель особого значения.

Куля продолжил монотонно:

- Вчера допоздна Мочистый, Драч и другие грызли и жевали, как смять наш Трофейный отдел около Эберсвальде. Хотят взять орех острогубцами – на ТОСТ с двух направлений пойдут танковые колонны. А против холзанов, чтобы они не двинулись, развернётся вся танковая гвардейская армия Козластого.

Артист Балета, размышляя, сказал то, что должен был сказать:

- А не подпустили нам пахучего голубка?

- Мой нос тут чует только кровушку, – с определённостью ответил принёсший весть.

- Отчего адъютант в нас так влюблён?

- Он не носит на лысине парик – лысый и при кудрях лыс. И подруге вякнул открыто: ему нравятся камушки Мочистого, у того их – два маленьких Эльбруса и Арарат. Хочет камушки занять на время, и чтобы мы ему помогли с ними лечь в утайку.

Артист Балета рассудительно промолвил:

- Если кого ведёт к нам честность, ему будет пользы не меньше, чем нам.

Затем человек большого влияния направился в ванную для утреннего туалета, сказав, что через двадцать пять минут все думающие головы должны собраться в кабинете амфор.

Кабинет располагался на нижнем этаже, за распахнутыми окнами разросся вечнозелёный тис, позади его кустов поднималась молодая лиственница; запах влажной зелени слышался в просторном помещении. В его углах стояли глиняные амфоры с острова Крит, описанные археологом Генрихом Дресселем.

Десяток кресел занимал цвет уголовного мира – заслуженные люди, которые вчера взвешивали на безотказных весах вину отпавшего Бобрика. Сейчас перед каждым стоял маленький столик из полированного бука.

Появившийся без опоздания Артист Балета, такой представительный в полковничьей форме с иголочки, приветствовал общество наклоном головы и словами:

- Моё почтение.

Он поместился в кресле рядом с Кулей Болельщиком, предоставил тому слово. Молодой урка сообщил то, с чем уже ознакомил главное лицо. Все молчали в раздумье – в кабинет входили лакеи с подносами, на каждом столике оказались чашки с горячим шоколадом и с парным молоком. Накануне на остров были доставлены на катере две чёрно-белые дойные коровы голштинской породы.

В дверях кабинета стоял Дитер Дитл, он же Дитер Белый Крот: шоколад готовился под его присмотром, молоко попробовали лакеи. Сев за свой столик, бывший полковник абвера выпил по глотку из одной и второй чашки. На нём, как и вчера, красовался расстёгнутый пиджак из лавки старьёвщика, при этом застиранная клетчатая рубашка была только что из-под утюга.

Артист Балета словно бы вскользь заметил немцу:

- С американцами дружишь…

- Есть такоэ дело, – ответил тот с лёгким акцентом. – Мы помогали друг другу с праздника Рождество, чтобы было покончено с Гитлером. Очень хорошие отношения партнёров. Мне доверено, что американцы раскрыли шифр Жукова и могут читать его радио. Я думаю, ты это хотел знать.

- Я хотел знать твои возможности и вижу – они шире матушки Волги, – сказал Артист Балета подчёркнуто серьёзным тоном.

- Я выйду на радиосвязь с американцами, они перехватят радио о движении танковых колонн к Эберсвальде, – сказал Белый Крот и отхлебнул парного молока.

- Сколько они за это захотят?

- Если им доказать, что генералы хотят вовлекать их в войну и забрать всю Европу, они сами будут давать плату, – заверил вчерашний германский разведчик.

Все в кабинете оживлённо и дружно взялись за чашки, глотнули шоколада. Дядя Должник в погонах подполковника, склонный к полноте симпатичный мужчина, окинул приветливым взглядом круг лиц:

- Зерно, которое должно дать урожай. У американцев бывают богатые урожаи.

Припотеля поиграл глазами.

- Кукурузы? – пропустил меж мясистых губ с нажимом на «р».

- Американцы говорят «маис», – дал ударение на первый слог Дядя Должник, выпил молока, сообщил: – Когда американцы высадились на острове Сицилия, то сразу пригласили работать с ними мафию.

Артист Балета буркнул:

- А мы балакаем! – и поспешно кинул Белому Кроту: – Иди к рации, займись!

Следом за немцем потопал Джазбол – перекинуть с другой рации новость в ТОСТ, а также холзанам. Они стояли лагерями к юго-востоку от Берлина невдали от Люббенау, в лесистой местности Шпреевальд.

Припотеля и Олежа Точило шоколад тоже не допили – срочно надо проведать штрафные батальоны в разных берлинских районах. Если генералы решат Павлиний остров накрыть, их рать наткнётся на заслон. Штрафной народ даст раскалиться стволам, срезая косяки чепурок: тем временем цвет общества удалится с Павлиньего.

А пока Артист Балета занят насущным в кабинете глиняных амфор. Здесь остались Дядя Должник, Куля Болельщик, Бродяга Я и ещё двое урок. В воздухе витает: очищена ли обслуга от вербованных мокриц?

Вчера лакей Оскар размотался без нажима. Сказал, что отлучался глянуть, уцелела ли его квартира, а когда возвращался, его взяли на берегу напротив Павлиньего острова. Русские военные спросили: куда идёшь? Он сказал. Они: ты в замке служишь? И только он вякнул «да», его втолкнули в машину, отвезли к офицеру. Тот дал наесться досыта, наливал водки. И поставил перед истиной: сделаешь, как мы хотим, будешь процветать. Откажешься – читай молитву! И русский офицер положил на стол германский парабеллум.

Что лакей ответил – понятно. Офицер, видать, учёл: ему неясно, какие деньги сколько сейчас будут стоить, но золото – всегда золотое. И дал Оскару три царских червонца задатка. Назначил встречку, лакею передали бутылку минералки, указали, кому налить. Перед глазами подержали снимок Артиста Балета.

Внимая Оскару, урки взяли три червонца на пробу и не удивились, что они фальшивые. Но когда сказали немцу, он удивился искренне и горько.

Ему устраивали после мытья катанье: есть на острове тайничок для связи с шефами? Он отрицал и, судя по виду, хрипу и стонам, был правдив. Тут узналось – пропал лакей Теодор. Значит, он второй купленный: понёс весть хозяевам. Оскара потеребили до трёх обмороков, почему молчал о Теодоре. Ответ выявлялся: не знал. Видать, так и было.

Теперь в кабинете амфор встал вопрос, когда человечка лишить дыхания.

- Не надо это делать, – высказал Дядя Должник, – зачем? Пусть, если что, то будет само. Мы с ним пошлём э-э… бомбу.

- План? – спросил Артист Балета.

- Я пока не расставил запятые.

- Значит, отложим, – и деятель особого значения взглянул на другое лицо. То был Бродяга Я, который перетряс прислугу на предмет личности Теодора.

- У него жильё в городском районе Веддинг. Разбито или нет, неизвестно, – отчитывался Бродяга Я. – Там он теперь навряд ли покажется. Имеет фроляйн. Они бывали в кафе, – и подкованный уркаган произнёс без запинки: – на Ноллендорфплатц.

Артист Балета кивнул.

- Выйди на немецкую шпанку, будь сама щедрость. Дай им обрисовку сучарика, если его карточки нет. Пусть за кафе секут и, как он появится – семь дюймов ему в бок по рукоять!

Человек большого влияния помолчал. И обратился к Куле Болельщику – тот будто дремал в кресле, но не пропустил ни слова, ни единого оттенка интонации.

- Доставь сюда любовь адъютанта, – было ему сказано, – я хочу о нём послушать. Назовём его Кукован.

 

 

9. Походная имперская канцелярия

 

 

Города Германии побиты: какие – с неба, какие – и с неба и с земли. Но деревень немало, которые милы взгляду. Близ городка Эберсвальде одна из таких. Каменные дома в одну улицу, пруд под сенью плакучих ив, кругом – поля, а за ними лес со всех сторон. При каждом доме – яблоневый сад, на клумбах цветы высажены узорами. Прелесть живых красок – моргай и улыбайся.

В крестьянском доме под потолком из древних балок сидит человек за столом. Седоватая шевелюра, взгляд глубоко серьёзный, будто в уме – шахматная партия. Вид сугубо городской: дорогой светло-бежевый костюм, рубашка – тёмный беж в тонкую бордовую полоску и бордовый же галстук.  Матвей Савватеевич Шепетовский, он же Саввич, он же Дом Учёных, военной формой пренебрегает. А говорят, звание у него не ниже генерал-майорского.

Хозяйка-немка, круглые щёки, подала завтрак. В фаянсовой чаше расплавленный в духовке горячий сыр, на тарелке ломтики белой булки свежеиспечённой. Местное яблочное вино в графинчике со стеклянной пробкой.

Матвей Савватеевич налил себе стакан, воткнул вилку в ломтик, в сыр окунул и повертел вилку так, чтобы жидкий густой сыр обволок кусочек хлеба. Подув, Саввич в рот его отправил, запил приятным лёгким вином.

Сыр в чаше убавляется, исчезают ломтики булки, а хозяйка хлопочет у плиты. Немолодая, но видом румяно-здоровая, тучненькая. В сковородке сливочное масло растопилось, у немки в руке два куриных яйца, обернулась к русскому начальнику.

- Dreisig, – произнёс Матвей Савватеевич, что значило: тридцать.

И взглядом указал на настенные часы. Хозяйка яйца разбила и ровно через полминуты цап сковородку с огня. Шепетовский не станет есть, если яичница дольше жарилась, всегда сам следит за секундами.

После сыра к яичнице приступил, в стакан долито вино. Тут открылась дверь, вошла стильная дама: строгая серая юбка, блузка розовая в белый горошек, воротничок-стойка переходит в бант. Фигура – само красноречие женской прелести, лицо – благородной тонкости позавидует аристократка, в глазах – ум. Это чёрный карбункул блатного мира Изабелла Мулянова или Крем Брюле. В руках у неё сиреневая папка.

- Приятного! – опустив «аппетита», слегка кивнула Шепетовскому.

- Если ещё не вкусили, поешьте со мной, – сказал он тоном чуткого интеллигента.

Она села за стол в кресло, плетённое из прутьев.

- Мне такой же сыр, потом булку с мармеладом и сок. Здесь в каждой деревне вишнёвый есть.

- Есть и смородиновый. И удивительно, что любая крестьянская семья умеет делать мармелад, – отнёсся с похвалой Матвей Савватеевич, перевёл хозяйке, что подать на стол.

Крем Брюле раскрыла папку, достала бумаги.

- С железной дороги подтвердили: люди Мочистого направляют вагоны на Волгу в Самару.

(Самара была переименована в Куйбышев, но блатные этого не признавали).

Саввич задумчиво улыбнулся одними глазами:

- Афанасий Кононович Саронов, я вас поздравляю… – он мысленно перенёсся за тысячи километров в некогда купеческий город.

Коммунисты извели купцов, но их дома один к одному – наглядная память  тепла и хлебосольства. Обычно первый этаж из калёного кирпича, второй – из брёвен кондовых. Заборы крепкие, высокие, калитки узкие. Чуть сумрак – на окнах глухие ставни закрылись. В комнатах, где купцы чаи гоняли, народ неистребимой блатной традиции режется в буру и в польский банчок. Меняют хозяев уже разок их поменявшие костюмы, пальто, манто, шубы, обувь, колечки, часики наручные и карманные.

А как поднялось Отечество на Великую войну – товара и вовсе половодье. Эвакуация. В Самару потоками – ездоки с чемоданами, сундуками, баулами и с мешками, мешками, мешками. Подпольная торговля – ненасытная печь на фоне свирепой нужды. Проституция застолбила все места вплоть до каждого угла подвала и вокзальной уборной. Юностью стало считаться полудетство, ценою – в полбанки консервов.

И кто взнуздал этот всеобщий быт? Люди в форме. Не счесть среди них тех, кто откосил от фронта. Хапают, рвут, тянут мзду, жирно жрут, вдосталь пьют, от души дрючат.

А надо всем царит падишах податного края генерал-полковник Саронов Афанасий Кононович. Освоил он и недра Жигулёвских гор – приют отца народов на случай, если бы немец Москву откусил.

Близ Эберсвальде, в крестьянском доме, сказал Шепетовский по прозванию Дом Учёных:

- Итак, Саронов признан казначеем. Какие метки в маркировке грузов? 

Сидящая за столом с ним Крем Брюле в бумагу глянула.

- На пломбированных ящиках три буквы: жиг.

Саввич промолвил тоном философа в лирическом настрое:

- Жигули! Не дала судьба вождю нырнуть в убежище – приберегла для более дорогого. Быть подземелью богаче копей царя Соломона.

Дом Учёных имел в виду: верхушка военщины создаёт свой собственный резерв ценностей. Место – надёжней надёжного.

Крем Брюле кидала взгляд на бумаги, сообщала:

- В вагоны, где ящики, охраны насыпано, натыкано. На тормозных площадках торчат с автоматами, в будке паровоза – офицер начеку.

Хозяйка поставила на стол приборы, дама занялась едой. Саввич любезно налил ей стакан сока, заметил:

- Саронов, таким образом, становится вторым после Мочистого. Ну, а по куражу – один из первых.

- Он живописен! – отозвалась Крем Брюле, окуная ломтик булки в расплавленный сыр. – Кто из них, нынешних, увлажнял простыни с Александрой Коллонтай, Ларисой Рейснер и Алисой Коонен, женой Таирова?

- Насчёт третьей – сор! – обронил Саввич.

Дама, жевавшая со вкусом, отпила сока и опровергла:

- Я верю моим картам!

(Карты означали информацию).

Шепетовский глазами пустил в неё острый лучик:

- Что ваши карты говорят обо мне?

Она оторвалась от еды, осматривая его от пальцев и манжет до бровей.

- В первый раз вас притянули за фальшивую монету, вы мяли нары четыре года, пока вам не удалось упорхнуть. Некурящий, вы заставляли папироски так дымить, что власть кашляла. И в кашле роняла из рук то, что брала у обречённых потеть. Вы делали состояния и две трети отдавали в помощь больным и детям-калекам. Вас подсекли через предательство, и вам светило окончить дни на курорте за Воркутой. Но пришла война, и для вреда врагу понадобился ваш мозг.

(Шепетовский определял в трофейном вооружении то, что следовало в первую очередь перенять).

- В этих картах нет сора, – оценил Саввич со слегка наигранной важностью, выдержал паузу, произнёс: – но… – и замолчал.

- Но нет главного? – сказала дама. – Сейчас будет. Вы погасили чёрную молнию до того, как она полыхнула: обратились к людям, и самые приличные вас послушались. Ивану Бессонову** не досталась слава нового Спартака, а немцы не получили в помощь армию в советском тылу.

(Имелось в виду, что командир 102-й дивизии 21-й армии Иван Бессонов, из бывших шишек НКВД, перейдя к немцам, предложил им забросить десантные отряды в места расположения лагерей ГУЛАГа и поднять одетых в бушлаты на бунт. Однако паханы в лагерях последовали призыву Шепетовского – не заходить на спектакль с пожарной лестницы. Германская агентура узнала, что бунта не будет: в этом действительная причина отмены плана и ареста Ивана Бессонова).

Саввич глянул в сторону, словно обращаясь к публике с возгласом «Она и это знает!» Затем встал и затеял прохаживаться меж столом и плитой – стройный, сухощавый, немного выше среднего роста.

Крем Брюле ела, наблюдая за ним.

- Мои карты сказали и о прошлой ночи. Вы засадили меня за шифровки – время-де горит. А всё за тем, чтобы вычёсывать дворняжку. Какая безвкусная прихоть! Ну, был бы у неё экстерьер, а то ноги короткие, как у таксы! – дама сделала большой глоток сока и со стуком поставила стакан на стол.

Шепетовский встал к ней вполоборота, запустил руки в карманы брюк, голову к окну повернул:

- Таксы – замечательная порода.

Крем Брюле вся подобралась, кисть руки поползла по столу, пальцы трепетали. У неё вырвалось странно бесстрастное:

- Пор-режу до костей!

Он повернулся спиной, и длилось молчание, пока замерший на месте не подал голос:

- Вы окончите завтрак… я буду умолять вас о следующих ночах.

Дама ответила ледяным тоном:

- Уже лучше!

Он прогулялся к окну и назад, наклонился над столом, опёрся на него локтями, приблизил лицо к лицу Крем Брюле:

- Я жду ночи… – и как бы задохнулся от страсти.

Она игриво-сладко прищурилась:

- Кривляка!

Саввич чуть кивнул, выпрямился, деловой и собранный.

- Против Саронова надо выставить нашего подходящего, – сказал со своим обычным видом руководителя, привыкшего к почтению. – Пров Дубровский. Он оттянет у Саронова брыли.

- Дубровский! Он сможет! – вырвалось у Крем Брюле с искренностью.

Саввич царапнул её взглядом искоса:

- И хорошо ты его знаешь? – вдруг перешёл на «ты».

Она отвела глаза.

- Могу я не отвечать?

Ей не хотелось признаться, что она покамест только мечтала узнать Прова Дубровского так, как может узнать мужчину любознательная Мессалина.

- Бэла, – обратился к ней Дом Учёных с ласковой степенностью, – снарядите к нему вестника с шифровкой, чтобы он сменил Астрахань на Самару.

Крем Брюле направилась к двери, давая оценить движение её упругих бёдер, выгодно стесняемых строго-серой юбкой с разрезом сзади.

Меж тем тот, кому надлежало отправить весть, всю войну держал свою ханскую ставку в Астрахани: ведал переброской стрелкового оружия по Каспийскому морю на Кавказ и в Закавказье, там оно шло по высокой цене. Вместе с оружием уходило через Астрахань обмундирование, сбываемое советскими интендантами. А что делать, если в вагонах и на складах не хватало места всему тому, что поставляли американцы и англичане? Пров Дубровский собрал умелых стригалей. Интендантов они стригли так ловко и прибыльно, что если бы это увидели стригущие кашмирских коз коллеги, они окосели бы от зависти.

О Прове Дубровском, вернее, о его прошлом, даже блатные ведали всего ничего. Никто не мог сказать: Дубровский – это прозвание или его природная фамилия. По внешности его часто звали Вашбродь.

Приняв насчёт него решение, Дом Учёных не успел за стол присесть, как в дом стремительно вошёл полковник-брюнет волевого вида, в руке – листок с напечатанными на машинке строками.

- Радио с Павлиньего острова. Мочистый направляет на нас две колонны.

Саввич, взяв листок, вмиг пробежал его взглядом, но продолжал сжимать пальцами краешек. Кивнув полковнику, которого звали Цибус, сказал:

- Давай.

Тот по одному этому слову охватил мыслью всё, что требовалось. Через десять минут в доме собрались нужные люди, стол заняли карты местности.

Походная канцелярия блатной империи выдавала продукт отточенных умов.

 

 

10. Ночь жаркого биения пульсов

 

 

Она была тёплой и сырой – ночь с 7 на 8 мая 1945, плотно накрывшая местность от Берлина до Эберсвальде. С беззвёздного неба вкрадчиво сеялся меленький дождичек. Мало кто и сегодня знает о происшедшем, каковое сделало эту ночь исторической. Крупнейший советский военачальник желал изничтожить центр вездесущей силы, гораздо более опасный, чем нацистская Германия и милитаристская Япония, вместе взятые.

По дороге из Ораниенбурга на северо-восток, к Эберсвальде, двигались один за другим танки, рассекая мглу лучами фар. За последним тянулась вереница трёхосных студебеккеров, в чьих кузовах под брезентовым верхом тесно сидели автоматчики в касках. Густой слитный рык двигателей раскатывался над полями, прилегавшими к дороге, уходил в лесные массивы слева и справа от неё. Оттуда за колонной секли люди не промах – располагались они через равное расстояние друг от друга, и при каждом имелась рация.

Точно так же ни на миг не упускалась из виду вторая колонна, что следовала к Эберсвальде с юго-востока из Врицена.

Командиры колонн держали радиосвязь со своим штабом, и каждую шифровку раскрывали американцы и англичане: отозвались на просьбу Дитера Белого Крота. Все вести пересылались в ТОСТ, он сейчас обжил палатки в поле недалеко от деревни, в которой был вчера.

В палатке, где работал радист, Шепетовский сидел на раскладном стуле в окружении помощников, слушал, что ему передавали. Цибус стоял с отменно спокойным видом, поглядывал на светящийся циферблат часов на руке.

Последняя радиограмма. 2 часа 10 минут. Головной танк колонны, двигавшейся из Врицена, миновал вешку: она в полутора километрах от деревни, откуда снялся ТОСТ. Позади колонны справа и слева остались замаскированные батареи трофейных зенитных 88-миллиметровых пушек. Уж как немцы разили из них танки!

Шепетовский поднял взгляд на Цибуса:

- Распоряжайся.

Тот шагнул к радисту, лаконичный приказ улетел в эфир.

Над дорогой с рычащими танками рассыпались вспышки, слились в беспощадное сплошное сияние. Под взмывшими осветительными ракетами колонна стала видна как на ладони. Сзади с обеих сторон резко, отрывисто, часто заколотили пушки – длинная вереница танков оказалась под перекрёстным огнём. Одним из первых был поражён командирский танк. Другие поворачивали башни, ища цель, съезжали с дороги и чуть раньше или чуть позже получали сокрушительный удар снаряда. Несколько машин рванулись вперёд к деревне – танкисты пытались таким образом уйти от огня. Танки один за другим содрогнувшись, замерли от крушащих ударов снизу: деревню прикрывало минное поле.

А по остальным машинам пушки били, били, били. Ожесточённый грохот разрывов, пламя там и тут, скрежет железа, клубы дыма, сотрясение земли являли лютый накал военного торжества.

Палатка Шепетовского на возвышенности – не более чем в трёх километрах. Он стоял и смотрел на полыхающее в осатанелом пульсе пространство свистопляски. А затем направился к другой палатке, около которой действовал мощный движок. Когда Саввич откинул полог и вошёл в палатку, его обдало волной воздуха, жаркого от раскалённого электрообогревателя.

На постланных на брезент перинах лежала в свете неяркой лампочки Крем Брюле – накрылась одеялом в белом пододеяльнике. Встрепенулась, оторвала голову от подушки, нервно спросила:

- Извинишься, что сейчас не можешь из-за этой кутерьмы?

- Чего я не скажу, так этого, – не без возбуждения ответил Саввич, освобождаясь от пиджака.

- О-о! начнём?! – она сильным порывистым движением руки отшвырнула одеяло, открыв волнующую наготу нетерпеливого тела.

Другая её рука сжимала рукоять недлинного хлыста. Когда мужчина, обнажившись совсем, шагнул к ней, она, приподнимаясь, протягивая ему плётку, выдохнула моляще:

- Дай боли!

Ловко перевернулась, замерла на четвереньках – округлыми ягодицами к нему. Он нехотя держал полированную чёрного дерева рукоятку плётки.

- Н-ну же! – простонала Крем Брюле, чуть разъехавшись коленями по перине, прогнув спинку.

Он, подчиняясь, несильно стегнул её по правому окорочку.

- Резче! ещё-ещё-ещё!!! – требовала она истомлённо-страстно.

Он хлестнул её вновь по одной, по другой ягодице, трижды повторил удары. Голая дама подёргивала упругой попой, поводила ею из стороны в сторону, со сладким стоном запрокинула голову так, что пышные волосы накрыли лопатки. Из открытого рта вырвалось повеление:

- Вкрячь!

Саввич уронил хлыст, опустился коленями на перину, прижал ладони к окорочкам дамы – она упёрлась в перину локтями. Его пятерни стали с силой сжиматься, разминая плоть ягодиц до боли. Крем Брюле в особенном экстазе издала грудное сдавленно-протяжное:

- А-аа-аааа!..

И тогда он вкрячил в её потёкшую любовной влагой петунью. Дама круче задрала попу, балдея от ощущения крепкого члена в лоне, испустила сквозь сжатые зубы:

- А-аз-з-зззз… рви волосы! еби как сучку!

Он, расперев членом её кунку, налегая залупой на устье шейки матки, схватил даму за густые пряди на затылке, дёрнул, потянул на себя – она тонко, болезненно-сладострастно вскрикнула. Он выпустил её волосы, обеими руками захватил кожу окорочков, принялся наяривать низом туловища, который резко, в учащённом ритме наталкивался на её попу. Пара вверглась в исступление единого неистового пульса.

Тем временем побоище на дороге завершилось. Последнему танку колонны снаряд попал в двигатель. Что до цепи студебеккеров с солдатами, катившей за танками, то она сразу же оказалась под кинжальным огнём пулемётов. Солдаты под пулями, в свете ракет, выпрыгивали из кузовов, падали наземь, пытались укрыться за колёсами машин, да только бесполезно тут прятаться от трофейных MG-42, дающих две с половиной тысячи выстрелов в минуту.

С одного из танков, прежде чем его накрыло, успела улететь в штаб радиограмма о «засаде». Мочистый понял – противник владеет безотказной силой, имя которой: информация. Ему надо бы вернуть вторую колонну, но по злобе и упрямству он послал приказ «рассредоточиться и, имея в виду возможность засады, продолжать движение на ТОСТ» – хотя и было понятно, что ТОСТ вряд ли теперь там, где был.

Подполковник, который командовал колонной, распорядился, танки стали съезжать на поле, и тут прилетела ещё радиограмма: вслед вам идёт подкрепление, ждите. Вестью одарил владеющий шифром Белый Крот.

Ранее «тигры» и «пантеры» блатарей в стороне от дороги за высотой переждали, когда колонна пройдёт мимо, а сейчас ринулись к дороге, по ней и вдоль неё понеслись к ожидавшим подкрепления. Впереди мчались мотоциклисты с ракетницами. Скопление танков и студебеккеров было накрыто сияющим куполом, стволы «тигров», «пантер» с предельно близкого расстояния изрыгнули первую порцию стали, и пошло избиение.

Треть танков Мочистого сумела спастись, не приняв бой, устремляясь в стороны. Грузовикам такого счастья недостало, но уцелевших солдат, поднявших руки, блатари не тронули.

Ещё не занялась заря, в лагерь ТОСТа слетелись последние весточки, и Цибус подошёл к палатке, около которой работал движок. Внутри палатки источал жар обогреватель, здесь царило пекло июльского полдня, неярко светила подвешенная к каркасу лампочка. Цибус увидел два обнажённых тела на перине, отброшенное одеяло поодаль. Крем Брюле спала, уткнувшись носиком под мышку лежавшего навзничь Саввича, рука дамы покоилась на его груди, колено – на животе. Саввич тоже спал, но от шороха мгновенно открыл глаза. Цибус согнул руки в локтях, развёл кисти и с кивком улыбнулся, что означало: всё в ажуре! Шепетовский опустил и поднял веки, выразив удовлетворение, и, лишь только гость исчез, погрузился в глубокий сладкий сон.

 

 

 

 

 

            11. Обед с новостью

 

 

Пятки салом мажь, на пальцы ступай – бос не будешь. С чужой ноги сапог снимется и тебе в аккурат. Мишка Гусёк завсегда в хромовых. Носки врозь, по Самаре бежит. Май сорок пятого за серёдку перевалил, страна опосля Победы как жареный гусь в яблоках. Тот орехами кормлён, она – салютами; а всё одно вкусна. Спина от трудов горяча: сухари суши, да взять негде. От пустоты брюха – сковородку лизнув, – воды бы попить: и за то благодарность. Кому жареный гусь, кому ножки-рожки, а совсем голодным – лопату в зубы: греби больше, кидай дальше, отдыхай, пока летит.

Среди дня забежал Мишка Гусёк в Разливное Царство: в полуразвалившемся бараке уцелели две комнаты, вот и соседей нет.

- Сашенька Припрыжка не тут?

- Нету Сашки! – отвечают из тёплой компании.

Винцо пьют, жрут котлеты по-киевски; сочная курятинка, поросячий жир. Паша Павильон, подпольный кабатчик, ставит на стол наново полную сковороду. А из кабинета голос:

- Кому Сашеньку Припрыжку?

И вылазит амбалистый урка. По морде Мишка Гусёк угадал Буцулю. До нетерпёжного рыданья этот Буцуля любит Сашеньку, мучается по её прыгучей попочке, по тюльпану-писюльке. А она хохочет ему в глаза за его уродство морды.

- У тебя Сашенька в кабинете? – спрашивает его Мишка Гусёк, пиджачок нараспашку, из-под кепочки чуб, носки врозь.

А кабинет – угол с диваном, отгорожен фанерой.

- Может быть, и у меня! – Буцуля горелой водочкой дышит; пасть набекрень, переносье как будто кто колуном промял. Делали мурло пьяные черти.

Мишка Гусёк хихикает про себя-то.

- Так с тобой Сашка Припрыжка, нет?

Буцуля:

- Ну!

Мишка на носки встаёт, через его голову:

- Сашенька, слышь, выдь!

А Буцуля:

- Без моего слова она и голоса не подаст.

Гусёк на шажок отступил. Компания за столом уж больно нелюбезная. Считает его помене себя. Как бы не схлопотать порез. А! – лети, таратайка! И в Буцулину уродскую харю с улыбочкой:

- Сашенька Припрыжка тебе в глаза поссать побрезгует!

Пьяный: – П-пас…с-скуда! – как прыгнет на месте. Будто проткнули залупу. Хвать за горло Гуська. Тот ему рукояткой финки под левое ухо: тук. Вдыхает воздушок: ф-фы… Ещё б чуть – и удавленник. Отдышался.

Буцуля на полу у его ног сидит. Тяг из кармана галифе собаку – вальтер: модель «специаль», рукоять с выемками для пальцев. Из компании орут:

- Паша, он шмалять будет, греми посудой – глуши!

Паша пустые вёдра на пол – тр-рамм-та-рар-рамм!

- Все – в чёрный ход!

Мишка, белее извёсточки, в чёрную дырочку глядит не оторвётся; губы сами собой шевелятся:

- Вашбродь послал меня. Для Вашбродя Сашку ищу…

Тёплая компания враз на ноги.

- Вашбродь в Самаре?

- Ах, мать-сердешница! Низкий поклон Прову Игнатьичу!

- По полной за здоровьице Вашбродя!..

Приняли по стакану, из шипящего сала котлеты таскают, дуют на поджаристые; жрут с хрустом, отпузники.

Буцуля убрал собаку в карман. Встаёт с пола. Харк – вроде б Мишке на сапог, но, однако же, мимо. Утопал в кабинет.

- Милай, – из компании Гуську, – ты не хворый? С лица ты чего-то ровно мертвяк. И потик ручьём.

- А выдь во двор, – Мишка-то им, – жарища уморит!

Скалятся: ну, коли жарища…

Гусёк про себя: косоритесь, падлы! каждого удавкой выправил бы!

- Жар и следовает по времени, – вексает (обстоятельно говорит) Паша Павильон. – Нынче такой день: капусты рассаду выноси, как досаду, в землицу зарой и на солнце завой!

Компания:

- Ха-ха-ха-а!

А присесть не зовут Гуська. Он кепочку поправляет и Паше:

- Пива плесни…

В углу две корзины бутылок. Тёмное «мартовское». Запотели – из погреба-ледника. И пятиведерный бидон светлого стоит, в горловине пена пузырится. Паша глядит на «мартовское» и на полнёхонек бидон.

- Пива нет, милай.

«Ах, ты дух пердёжный! – Гусёк лает его про себя. – И не сморгнёшь, свинячий сикель. Ой, как будет что шепнуть про тебя Вашбродю – помянешь ты тогда этот момент. Защемлю тебе яйца половой доской».

- Ты Сашеньку послан искать? – вякают из компании. – Аль пиво пить?

Гусёк: жара, мол…

А голоса:

 

          Ах, Самара жаркая!

          Освежую ярку я.

          Ярка – сало нутряно,

          Своровано – не куплено!

 

Паша Павильон щерится, фиксы золотые.

- Я, милай, молодой, котлеты жарю. А белые кочанчики любит Корявый. У него и ищи в день Арины-рассадницы.

Мишка покатил в своих хромовых к мосту через речку Самарку. Не так далеко от моста к улице Уральской прилегает старый сад. За ним в большом дворе, заросшем крапивой, в дальнем краю – флигель. Такие зовутся насыпухами. Стены дощатые, двойные, меж них насыпана сухая земля с опилками. И тепло, и лишний звук не вырвется наружу. Рядом с насыпухой разрослись кусты крыжовника. Хозяин Корявый Дедок варит из него варенье, вино готовит.

 

 

            12. Где радостей горка насыпана

 

 

Невысока насыпуха у Корявого Дедка, да широка. С утра в большой комнате – горячей приятного и приятней горячего. Посреди постель – две двуспальных кровати сдвинуты и склёпаны намертво, спинки отпилены для удобства любви. На перине раскинулась голенькая гладкая брюнеточка – растомлённая Сашенька Припрыжка. Поёт низким голоском:

 

          Ай, блины, блины, блины

          На паху испечены!

          Ты блинок совать мастак –

          В рот замасленный елдак.

 

По комнате задают хитрые выплясы нагишом Женя Резвяк и Валя-с-Пальчик. Оба вёрткие, подбористые; через башку назад прыг – и на руках пройдутся. Гляди на них и чувствуй, какая горка радостей в насыпуху насыпана – и всё раздаётся, не начнёт стены ломить?

Женя – белёсенький, глазки голубые, росточком не вышел. А Валя ещё меньше, со спины – мальчуган. Пляшет, напевает писклявенько:

 

          Ай, оладушки оладьи,

          Разрумяны пончики!

          Чешет козлик тётю Надю

          В зад и в перед кончиком.

 

Женя Резвяк понукает ещё одного в комнате:

- Федот, скинь панталоны, покажи лимоны!

Федот Безрукий – кряжина-мужик, в каждую лапу умещается голова овчарки. Попади ему собачья морда в руку, сожмёт – и у кобеля кровавый язык наружу. Силы у Безрукого как у льва и паровоза. А куража нет, подштанники никак не скинет. На одной пуговке – но висят. Елдачина целиком выпростан, торчит, как у кистеня рукоять. А пуговку расстегнуть – стесняется Федот.

Резвяк подстёгивает его, а он:

- Ладно тебе, Женя, кричать громко, шумный ты, а здеся любовь.

Белотелая Сашенька, губы – яро-чувственный красный налив, – Федоту с постели:

- Деликатный ты, лапушка. До чего я хочу попробовать тебя моей, лишь только она станет как пекло.

В комнату заскочил Корявый Дедок, кривоногий да крепенький, без рубахи, по груди – рыжеватый волос, лицо гладко выбрито. Прищурился на красоточку нагенькую, на других зыркнул и сахарным голосом:

- Нынче капусту сажают, а кислую доедают. От неё щи кислы, как последний остаток добычи. Аж скулы ломит! Знать, иди на грабёж – ради сала и мозговой кости. Тогда будут щи – сла-а-сть!

И голую Сашеньку оглаживает взглядом – и вязким, как мёд, и скользким, как масло. Она карие глазки в чёрных ресницах сузила:

- Ну что ты от хлопот отвлёкся? Когда будет готово?

Он себя ладонями по груди хлопнул.

- Сей секунд! – и убежал.

Валя-с-Пальчик кувырк через себя, акробат, к Безрукому на четвереньках скок-поскок:

- Боишься, яйца озябнут?

Сашенька на перине попочку нежит, ножки вскинула, перебирает ими в воздухе:

- Бр-р-р… не надо про холодное, не сбивайте огонь! хочу до невозможного огня дотерпеться.

Валя захныкал:

- Мне бы дала терпенья…

А Женя белёсенький, голубые глазки, залупил втулку, зырит в её ноздрю с каплей, балакает задумчиво:

- Буду терпеть, как советский народ до Победы.

Федот Безрукий всё стесняется: прикрыл елдачину лапищей. Чего, мол, – на то и игра в терпимость…

Сашенька со всеми тремя – в первый раз в откровенности, да и Корявого Дедка не осязала ещё. Волнуется гибким телом брюнеточка на белой простыне, украденной в лучшей самарской гостинице, глядь-поглядь на Валю, Женю и Федота.

У Вали – чесночная головка, хороша: пихаться в быструю прискочку, с нажимом на сикель. Черенок в самую меру.

У Жени – луковка с черенком, удобные для пихаловки «в тесный кармашек», когда ляхи сведёшь и торчун продёргивается в полусжатой кунке.

У Безрукого – сверхразмер тупорылый, про такие говорят: ломовой извозчик. Чтобы он вёз в удовольствие, надо умело располагаться при езде. И настроение чтоб было особенное, когда хочется перехвата духа до боли. «Не знаю, не знаю», – размышляет Сашенька.

Слыхала она, что у Корявого Дедка – отменная кленовая скалка. Её бы, мол, в золотую отливку и в изголовье кровати – королевне украшение. Да, но слух живёт дольше истины. Теперь, при годах Дедка, выстоит ли гордость требуемое время?

Тут он и прибежал из летней кухни, сухопарый, жилистый, – теперь лишь в одних подштанниках: белых как снег, глаженых; выступа, какой бывает у молодых в такие минуты, нет, но это ещё ничего не доказывает. Держит на обеих руках стопку полотенец и не говорит Сашеньке, а аж прямо поёт:

- Наждалася, миленька, а щи – в самом терпком пару!

В летней кухне у него на печи – горшки с песком и с речной галечкой, на горшках прогрелись полотенца. Скользнул к постели, на ней взволнованная девушка пятками в перину упёрлась, ядрёную попочку приподняла – и Корявый под неё подложил, одно на другое, горячие полотенца. Опустилось на них раздвоенное очко:

- А-аа!.. пронимает!

Он на бритый пах кладёт жар-полотенчики – одно, второе, третье. И промеж ляжек на пухлогубую лакомку – тоже три для пущего горячения. Сбегал на кухню, ещё гретые полотенца принёс: всю Сашеньку ими обложил, окромя личика блазного (прелестного). Певуче постанывает кареглазая – снимает пробу с щей. Нынче любовь – огневые щи с терпимостью.

 

 

            13. Ужаленные херы

 

 

- Ай, томно мне, мальчики! – возглашает усладница.

Корявый Дедок в одних подштанниках мурлычет ей ласково:

- Жгуче влюблена в нас?

- Ой, влюблена-а… тело в пару, а она у меня в сиропе!

- То-то! И ещё жарчее влюбишься! Копи интерес.

Убежал, вернулся с белой скатертью: не так давно была она в ресторане той же лучшей самарской гостиницы – почтенные люди прозывают её «Альтаир». Застилает хлопотун стол перед оконцем. И настежь оконце-то. А за ним май разыгрался первым зноем, крыжовник цветёт. Так бы и проживал здесь голым, целовал цветень, как девичьи нетронутые кунки – вот рай-то где.

Корявый из плошки пролил на скатерть жижу варенья: тут и там, и там. О, гуд пчелиный! Полетели в окно охотницы: над розовыми круговинками снижаются одна за другой. Дедок махалкой из сухой полыни мух отгоняет, а пчёл не беспокоит.

- Эй, ребятки, кто первый?

С постели Сашенька взирает, полотенцами обложена, томится пареным телом. Валя-с-Пальчик переминается с ноги на ногу, на неё глядит. Женя Резвяк к нему руку протянул:

- Валечка, у тебя самый маленький. Делай починок!

А тот:

- И что – полагаешь, устрашусь?

В ладоши хлоп, яйца в кулак и к столу. Вскочил на него – как в раю, голый, – на карачки встал, цацка торчит. Под белое брюшко пчёлы залетают, гудят, садятся на лужицы варенья. Валя-с-Пальчик:

- Н-на, сучка!

Кинул зад вниз, залупой убил пчелу на скатерти. Тук вторую – и так и закинул голову с воплем:

- Ай-йе!!!

Засадилось жало в тугую залупу.

- Несчастливый ты, Валечка! – Женя Резвяк орёт.

А тот:

- Ловлю счастье кончиком!

Тук – третью пчелу. Налипла на твёрдую головку стоячего.

- Убил, нет?

- А как же… – топочет Валя-с-Пальчик коленками по столу, по белой скатерти, да как перекосится: – А-аа! Вкрячила с-ссучка!

Корявый ему:

- Терпимо, Пальчик? Играть в терпимость так играть!

- Играю, Дедок, и наслаждаюсь…

А у Жени Резвяка губы стали слюнявые: «Ишь, боль-то, поди! И мне предстоит».

- Хорош тебе, Валечка! Не фасонь.

Тот нервно:

- Мух бей мухуем! Сколь мне хорошо, сам знаю… – опять на карачки, коленками разъехался вширь, кинул очко вниз. Тук – торчуном в скатерть. Тук. Мимо… – Ах, вы, с-суч-чата.

И снова стукнул…

- Ай-йе! ай-йебливая нянечка!

Сполз Валя-с-Пальчик со стола, пчела на залупе висит, в неё третье жало всажено. Корявый посмотрел:

- Не нервничай – сильный елдак. Не упал и как пухнет!

На стол влез голый Женя Резвяк, голубые глазки пугливы.

- Видать, пчёлы у тебя злые, Корявый! Нарочно яришь.

- А ты, Женечка-свет, про зло не думай. Жди хорошего… – и Дедок глянул на Сашеньку на постели, подмигнул млеющей девушке.

Резвяк на четвереньках подвигал стоячим: крепок. Развёз коленки, бросил очко – не получился «тук» по пчеле, промазал. Вторая попытка: чирк луковкой по скатерти, катнул залупой пчелу по липкому пятну.

- Заработала стервь!

На другую нацелился: чирк: – На-ка! – и она готова. Стоит на столе на карачках, пчёлы в окно летят, гудят под его голым брюшком, садятся на скатерть на пролитое варенье. Кинул зад вниз – чирк третью.

- Как я их валяю!

- Гляди, счастливый! – Валя-с-Пальчик ему под новый удар елдака.

- О-ой, гада! – зажмурился Женя, засандалила пчела в крепкую луковку. – Хва с меня, ушёл! – исказило страдание мордашку.

Сашенька с постели подала певучий голосок:

- Ну какая же это терпи-и-мость, мальчик? Что же я о тебе буду думать, цыплёнок?

Женька ей измученно:

- Ох, и злая ты, заноза! Ладно…

Кинул зад – но на пол-ладошки не достиг пчелы, притормозил. Снова целится, дёрнул низом туловища – и опять луковка над пчелой замерла.

- Эдак ты, милай, утратишь фасон, – урезает Корявый. – Будешь перед кункой малафью спускать на ляжки. И килу наживёшь.

А! Несись, шарабан!.. Приопустил Резвяк зад: прямо под залупой пчела ползёт по сладкому пятну. Женя туда-сюда втулкой: «Ужасти…» Чирк по пчеле. Сашенька на постели – как полотенцами ни обложена, – а в ладошки захлопала. А Женя глазёнки выпучил, раззявил пасть до ушей. Со стола слазит:

- А-ах-хы-ы!

Корявый:

- Типнула?

- Аг-гы!

- Ну, ладно с тебя, – плеснул ему в морду воды.

Безрукий на стол. Лишь теперь скинул подштанники. На четвереньках раскарячился, лапищи в столешницу упёр: каждая блюдце накроет.

- Уб-бивай их, Безрукий! – Женечка плачет. – Влупляй за меня! Мсти!

У Безрукого бульдюга бурая, головка со среднее яблоко. Торчит круто, почти вплоть к животу. Рукой отогнул елдачину от пупа: тук. Размазал пчелу. Подвинулся – и вторую, и третью размял. Ездит очком вверх-вниз, плющит булавой пчёл.

- Во казнит! – Резвяк аж подскочил три раза кряду.

А Валя-с-Пальчик:

- Творит подвиги, как клопов ест!

Сашенька, на паху горячие полотенца, до сквозного зудика разомлела, низким голосом с постели:

- Глядеть завлекательно. Да как бы щи не начали стынуть.

Безрукий выдохнул:

- Спёкся я!

Со стола сполз. Корявый насчитал шестнадцать убитых пчёл. А в залупе углядел через увеличительное стекло восемь жал.

- Отменная терпимость, Федот. Уважаю. – И с хрипотцой трёкнул: – По терпимости лавры взял Безрукий Федот!

Тот смущается:

- Мне его о пчёл греть – ерунда. Мне бы…

Корявый:

- Зна-ам, миненький. Заслужил!

У Безрукого нет куража, и через то он в свои двадцать пять вкушал только пресное с нехитрыми маньками. Сашенька Припрыжка для него – затаённая грёза.

Дедок подводит его к широкой постели:

- Вот тебе сердешная нежность, свет-Саша. Других перетерпел!

 

 

            14. Тик-так с подёргом

 

 

Полёживает брюнеточка белолицая на простыне крахмальной, тело обложено полотенцами гретыми – для утонченья чувств. Сю-сю-сюська – бикса первейшей марочки! Избалована по высшим вкусам. Думает о Федоте интеллигентно: «Ах, ты чумырло нежное! Залупа у тебя раструбом, клячу водовозную любить под барабанный бой».

Но, как заведено – отдать салют тому, кто лавры взял, – делает отчётливо. Пяточки кверху, коленки оттянула с помощью рук к лицу, выкруглила окорочки на победителя. Потом, коленки выпустив, пальцы обеих рук соединила на сике в ромбик, большие губы раздвинула слегка. Из ромбика глядит сладкогубый зев, макова пастечка.

Зовёт бикса со смешочком:

- Гляньте, маки, на восток, а залупа – в сласть-роток! Ху-ху-ху!

Валя-с-Пальчик и Женя Резвяк прокинулись вокруг постели семенистым выплясом, встали у Федота по бокам, опетлили ему елдак шнурком. Петля в аккурат посередине черена – отступя на три с половиной спички от лобка.

Сашенька:

- Ассь! Интер-ресно мне!..

Корявый полотенца остывшие с неё поскидал – потянулась сладенько, белые ляжки упружисты свела-развела. Смотри, каков зев-то царской любви! Как очищенный гранат надломленный… Безрукий стоит у изножья постели, моргает. Вытирает лапищей пасть.

- Лечу, белая голубица! – Корявый бегом в задние сени прохладные. И с белыми розами оттуда. Роса на лепестках, а уж за полдень. – Владей, царевнушка!

Сашенька сахарную лайбу приподняла – он под неё ароматные розы: для окорочков-мячиков лежанка.

- А-аа!.. Как тянет меня, мальчики… Вз-ззэй!

Корявый Дедок, глаженые подштанники, топочет босой:

- Вот и гоголь-моголь, Несмеянушка.

В руке у него плошка, в ней сливки и яичный белок смешаны с благовониями, чей секрет одному Дедку ведом. Он над Сашенькиным зевом клонится, говорун:

- Это не куночка, а рубиновая прорезь! Царские рублики золотые семью цифирьками надо писать – вот сколь стоит она у тебя! – и гусиным пером наносит на сладкоежку свой бальзам.

Голая Сашенька ядрёным очком по белым розам заелозила:

- Айсь, как щекотненько!

А Федот Безрукий ждёт терпеливо, лапищей яйца себе жмёт.

Валя-с-Пальчик повесил на крюк в стенке полный чайник, в дне – дырочка. Под чайником – таз, на нём медный лист. Из чайника капли: дон, дон, дон-н-н – по листу медному. Потекли решающие секунды.

Корявый Дедок:

- Начали, золотенькие! Пошёл времени счёт.

Сашка:

- Ай, жжётся, сластит гоголь-моголь! – Ножками вскинутыми играет.

У Федота на елдаке – неплотная петелька, шнурок от неё промеж его ног пропущен. Резвяк позади Безрукого держит конец шнурка в лапке. Встаёт Федот коленками на широкую постель, пристраивается над голенькой брюнеточкой, горячённой до охотки-безумия.

Валя-с-Пальчик и Корявый Дедок заплясали:

 

          Ца-аревна Несмеяна,

          Промеж ног у ней сметана.

          Пятки ввысь, колени врозь:

          Прямо вдуй и наискОсь!

 

Безрукий колени развёз, нацелил булаву в заливную лакомку и лишь коснулся, – а Резвяк за его спиной дёрг шнурок. И отогнул елдачину. Проехала залупа по наслащённым губам, а вглубь не попала. Федот, как волкодав: – Уг-гр-р-ры-ы! – И только опять было всунуть, а Резвяк дёрг за шнурок. Так и повторяется. Ездит херище по зеву – а нырка нет. Женька прижмурился:

- Во любовь со смаком!

Сашенька ухохатывается:

- Пьянею, мальчики, усь-ссючно!

Безрукий ревёт зверем, суёт бульдюгу, суёт – Женечка смехом давится, подёргивает шнурок. Херище дрочит кунку поверху: от гоголя-моголя скользка. А капли из чайника: дон, дон, дон-н-н – по медному листу. Счёт времени идёт.

Сашенька:

- Клюй!!! – Подкинула окорочки-мячики. Уж и ловка их подкидывать! За что и удостоена прозвания Припрыжка. – О-о, клёв!!!

Словила залупу, после пчелиных ласк горячую, что картошечка из-под углей. В ней восемь ядрышек от жал. Для опытной кунки – самое наслаждение. Женя дёрнул шнурок, вывез твёрдую из щели:

- Голода-а-ай!

От духа свежих роз, очком растёртых, голова кругом. А возбужденье! Все в комнате балдеют от любви. Заливная надрачивается понаружи до пиковой сласти.

- Йи-и-хи-хи-хи!.. Бланманжэ! – Сашенька Припрыжка ввысь попку, ввысь: глотает зевом полшишки. – Ем-м м-мальчики! – Ловит прекрасное. Обострено счастье до опупения. – Сладкоежка пьяная! Дрочиться не устану я…

Залупа мнёт, куердит стоячий гребешок у кунки. Стонет девушка без удержу:

- А-а-а… поклёвка-а-аа!..

Безрукий при Сашкином подмахе пытается засадить – ой, старается! оттого дышит открытым ртом. Резвяк, в своём роде жонглёр, не устал за шнурок дёргать – провозит Федотову шишку вскользь. Но зев так и насаживается на неё при подскоке: не кто-то искусство кажет – Припрыжка. Подлётывает лайба на постели избитой: уже всю головку глотает роток. Белые розы отдали окорочкам последние соки. Аромат! Всё пахнет прелестью. Вот это жизнь, слияние и битва чувств. Люди на время забыли ошибки, творят и делят своё самое лиричное.

 

 

            15. Когда подводит петля

 

 

Федот Безрукий на четвереньках на постели, весь в волнении навис над голенькой биксой, играет её тело вертлявое, скачет круглая попка. Позади Федота у края ложа Женечка на месте приплясывает, конец шнурка натянул, дёргает. Уже до серёдки заглатывает кунка тяжёлый черен – до самой петельки на нём. Сашка, на пиковой точке, начинает матом крыть:

- Х-х-ху, х-х-ху!.. Еб-бб! б-би-и!!!

Капли из чайника: дон, дон-н-н – по медному листу. Петля на херу неплотная, спустить струю даст свободно. Если получится раньше, чем капель отзвучит: проигрыш Федота. Сашка выберет другого, и с ним точно так же, при шнурке, продолжится гонка за изумительным. А после завернут проигравшего в использованную простынь, и каждый нассыт ему в глаза. Бикса – первая. И будут вино пить и водить вокруг него хоровод: хоронить суслика.

Но если капель отбарабанит, а елдак стоит – снимут шнурок, и пойдёт вдуванье вволю. Бикса будет так разохочена, что, конечно, одним не насытится. Выберет из остатних любимого, потом – следующего. На десерт условлен Корявый Дедок.

Он в подштанниках и голый Валя-с-Пальчик топчутся-глядят, как заходится девушка в частом подмахе, как мнёт булава ударами большие губы и торчливый сикель. Корявый не смолчал:

- Сашка, я чаю – трепет, как от первого поцелуя в тюльпан?

Она выкрикнула площадное слово, хап залупу зевом, хап. Безрукий весь в поту, рычит волкодавом, садит елдак, а не вопрёт: Резвяк – мастак за шнурок дёргать. Сашенька зверанулась:

- Хрипу-у-н! до счастья е-е-еее…

Валя-с-Пальчик как даст заливистым тенорком:

 

          Когда любовь вздымает

          В подлёт окорочки,

          Никто не сосчитает

          Упружисты толчки…

 

Корявый сбоку прилёг на постель к девушке, титьку ей сосёт. Валя с другой стороны ко второй приник ртом. Она взвила попу – дала стон прекрасной минуты.

- Счастья… – и бесстыжие слова полетели.

Валечка свой сосок к её рту: впилась зубами. Маленький мычит-морщится, терпит. И по-своему упивается. Корявый Сашкину изюмину покусывает. Бикса, вся в движении, ловит скользкой щелью гордость Безрукого, капель по медному листу: дон, дон, дон-н-н… Федот хрипит. Сучил, сучил заливную поверху – и р-раз: загнал страдальца до серёдки, шнурок – в натяжку.

Резвяк дёрг: а петелька увлажнилась, изопрела. Цик – оборвалась. Безрукий: – Гр-ры-гы-гы! – башкой трясёт от удачи. Теперь Женьке быть сусликом. Уж так заведено. А когда нассут ему в глаза, порвавшийся шнурок свяжут и будут затягивать узлом на его любимом. Тянуть, пока не порвётся… шнурок или любимец. Федот от воображения такой радости ощерился – и забыл вкрячить Сашке до упора в шейку матки. Что значит – куража нет. А как опомнился – в дверь: стук-стук… И его бульдюга, крепкая, как свель карагача, вмиг и упади.

Сашка зажмурилась, выпустила изо рта Валечкин сосок, зубами хрустнула. И как лягни Безрукого! Он, кряжина, пять с лишним пудов весу, грабли вскинул и навзничь с постели. Такая враз тишина: как сдохли все. Это оттого, что склёпанные вместе кровати перестали скрипеть и шататься.

Валя-с-Пальчик и Резвяк на цыпках – в задние сени. Федот – к окошку. Корявый в передние сени.

- Кто? – тихим голоском.

- Тридцать и не пять! – ответ условный.

Корявый приободрился:

- Галоши какой номерок?

- Конфискован.

Ага, правильно: свой.

- Пилорез, ты?

- Нет, Гусёк.

 

 

            16. Выбрано кровопролитие

 

 

Корявый снял крюк, засов отодвинул – впустил Мишку Гуська в сени; в комнату не зовёт.

- От кого поклон принёс, молодой?

- От Вашбродя.

Дедок рот открыл и закрыл. Поправил подштанники.

- Заходи с миром, сизарик. – И опять на запоры дверь.

Мишка через порог ступил и всё понял. Брюнеточка голенькая на преширокой постели раскинулась, гладкие ляжки врозь: волшебство амура в полной красе. Карие глазки – злющие до тусклости. Глядят на Гуська и загораются. Припоминает Сашенька, видала ли Мишку нагим? Кажись, да. Зимой устроили баню с пареным овсом, с парком не кваса, а шампанского – на более чем двадцать бикс и кентов. Мишка Гусёк до Сашеньки тогда не проник сквозь свалку – прихватила его Грипа Щекастая. И теперь брюнеточка вспомнила, как Щекастая была им довольна, а уж она искушена-а-аа!

Мишка же тайно влюблён в Припрыжку, и ту баню ему не забыть. Щекастая, нахалка, отдоила его так, что не с чем стало к Сашеньке подбираться. Хотя всё мученье сердца – ей, чернобровой. Вот и теперь ретивОе заходило в нём от нежности. Стоит Гусёк в хромовых сапогах, носки врозь, чуб из-под кепочки, пиджак нараспашку. Смазливый на мордашку. И с куражом вор. Улыбается мечтательно, ум обострился на прочитанные изыски поэзии. Мишка, ловкач ими одаривать, вексает (произносит с щегольским вызовом), на кареглазую глядя:

 

Не может мёд хмельных желаний

                              Свернуться, словно молоко...

                              Моя сладчайшая из маний!

                    Дразнящих бёдер непокой!

 

Брюнеточка голотелая погорячела глазками, ножки свела, повернулась на бок в сторону Мишки. А он, артист да и только, рукой к ней повёл и голосом, всем видом так и выразил неудержимое:

 

                              Не скроют молнию ресницы –

                              Когда предстану, наг и люб.

                              Истомный жар пороховницы

                    Моих коснётся чутких губ.

 

Она сказала приятно:

- Ага… я уж и не сержусь, что ты, как почтальон, приканал в неурочное время. Видишь, отвлёк нас от художественной самодеятельности…

- К тебе бежал, Припрыжочка!

- Али письмецо мне? Соболь мне нацарапал коготком али горностаюшка?

- Не угадала. Послал тебя звать Вашбродь!

Сашка тут же встала с постели. Потянулась стоя, ненаглядная прелесть, торчливые сисюны. Поясницу прогибает, вёрткая рысь. По круглым окорочкам себя шлёп-шлёп ладошками.

- На угощенье зовёт аль на хлопоты?

- На них, Саш, на заботу.

Она ножкой топ, титярками колыхнула, взвизгнула:

- Ну что он мне сердце рвёт?! Не долюбила ж я – не видишь?!

У Гуська забубённый встал, от любви и томно и потно, душа стонет.

- Чего ты так, Саша… Чай, не телеграммой спешить. Можно и бандеролью.

Она враз улыбнулась, поглаживает крепкие изюмины – а слащёная горит! Просит нежности.

- Ах, ты, красивенький, – шепчет бикса посланцу и волнуется. – Бандероль заделать: на то нужен часик…

А Гусёк соврал. Велено ему привести её тотчас, как найдёт. У Вашбродя против неаккуратных – по семь смертей в каждом кармане. Так-то оно так, но любовь от веку против смерти восставала.

На Мишкиных часах – около двух пополудни.

- Эх, Саша, ну что мы друг другу душу мотаем? – И было скинуть пиджачок.

Из сеней задних топц-топц Валя-с-Пальчик и Женя Резвяк. От окошка Безрукий подступил: босая пятка с утюг. Валечка на Федота кажет Гуську:

- У него на неё козырь. Он лавры взял.

Мишка:

- Хи-хи! – показывает пальцем на гордость Безрукого, в сей момент вислую: – Большой груз, да неподъёмный!

Федот лапищи в кулаки:

- Щас подымется!..

Наполняет комнату нервность. У Гуська садится настроение, в ушах – то ли вата, то ли звон от вида первобытных ручищ. Но вот она – возлюбленная, царский брильянт, карие глазки пылающие.

Мишка подбоченился, объявил компании:

- Открашу козырь!

Корявый Дедок тут же:

- Бьётесь до двух крестов?

Гусёк с губ уронил красиво:

- До трёх! – и добавил невозмутимо: – А ты, Дедок, простыни поменяй.

Корявый тихонько в ответ:

- Торопливый. Ну, торопись…

Сашенька встала сбоку от стола, спинкой к окошку, правой горстью прикрыла сладкоежку в сиропе, грудками колыхнула в переживании:

- Окалечит этот буйвол тебя, блазненький!

Мишка скрывает мандраж, повысил голос на Безрукого:

- Оденься, если ты – не колхозная голь!

Федот одевается, звериным потом разит от него. Корявый Дедок, подштанники белей белого, застилает постель крахмальными простынями из гостиницы «Альтаир». Ох, недёшева цена любви – три кровавых креста.

 

 

            17. Тайная миссия и тайна багажа

 

 

А тем часом в гостинице «Альтаир» входили в прохладный зал ресторана двое. Один, большой чин в новенькой форме из габардина, – холеный, в теле мужчина, чьё лицо намекает на неистребимую склонность к плотской стороне жизни. Это Шишка Интендант, за которым давно, по возможности, послеживали блатные, называя его меж собой: Двумясов. Второй человек – высокий гибкий, броской красоты шатен в светло-серой с зеленоватым отливом куртке, явно заморской. Поэт, глядя на него, подумал бы об очеловеченном образе птицы-охотницы, преисполненном лёгкости и силы. Тёмноглазый густобровый шатен – Пров Дубровский, он же Вашбродь.

Навстречу двоим направлялся пожилой метрдотель строго-учтивого вида, в шаге от них встал, наклонил на секунду голову и весь обратился в искренне-радушную улыбку. Она держалась не дольше, чем велел многолетний опыт, и сменилась выражением умеренной угодливости. Он с плавным движением руки слегка повернулся вбок, к столику у окна:

- Пожалуйста – там будет удобно. Вид на Волгу.

Двое пошли к столику, шатен, садясь, сказал спутнику приятельским тоном:

- Купаться любим? Рыбку ловить? – при этом посмотрел в окно на раздолье реки под солнцем.

- Отвечу «нет» – поверите? – произнёс с острой приглядочкой Двумясов.

- Я каждому вашему слову верю! – чётко проговорил Вашбродь, не моргнув глазом, так что Шишка Интендант мысленно выматерился.

Метрдотель, оделив каждого наклоном головы, с достоинством удалился. Двумясов с невинным выражением обратился к сидящему напротив:

- Я так понял, вы сюда приехали купаться в Волге и ловить рыбку?

- Я знаю, зачем вы приехали, – сказал шатен с холодком в насмешливых глазах. Нос у него с горбинкой, упрямо выступает волевой подбородок.

Вашбродь сегодня под утро занял один из лучших номеров в «Альтаире». А в середине дня в гостиницу вошёл приехавший поездом из Берлина Шишка Интендант, велел несколько своих чемоданов нести впереди себя. При нём плотно держались три молодчика охраны. В номере Двумясов спросил коридорного, не спеша с чаевыми: какие важные фигуры остановились в гостинице. Коридорный ходил, слегка припадая на ногу и успел извиниться виновато-жалобно: «Протез стучит, прошу прощенья… стопку я утратил, когда мы забирали у немца обратно Елец». Он весь подтянулся перед тем как ответить с почтением:

- Очень большой человек из Москвы располагается в люксе напротив вашего.

- Звание?

Коридорный осторожно взглянул на троих охранников, посмотрел на закрытую дверь, поведал опасливо, со значением:

- Оно не явно… вы понимаете…

Шишка Интендант внимательно глядел в неглупые глаза приземистого малого.

- Откуда известно, что он – большой человек?

Малый был словно в сомнении, говорить при охранниках или нет, затем решился:

- Наш директор собрал нас всех, даже поваров, и указал про человека из люкса восемь. Обслуживать его, говорит, так, как если он сам тот, чей портрет вы все знаете!

Двумясов, подумав, сунул коридорному трёшницей больше, чем собирался. Он напросился на поездку из Берлина в Самару к Саронову, убеждая Мочистого, что расскажет властителю жигулёвских подземелий о завязавшейся молотьбе с блатными, упирая на случайность первой неудачи. Объяснит ему в деталях создавшейся обстановки, что всё равно в целом для военных перспективы многообещающи. Подготовит волжского наместника к тому, что в любой миг может полыхнуть война с американцами и прочими союзниками. Ну, и через весь этот разговор прозондирует настроение Афанасия Кононовича.

Само собой разумеется, Мочистый и без того держал тесную связь с Сароновым, но личная встреча Шишки Интенданта – одного из тех, кто ведал отправкой добычи из Германии, – с тем, кто добычу принимал, была нелишней, особенно с учётом рискованно-сложного, зыбкого момента.

Двумясова между тем вела более важная для него цель. Он из всего нахапанного отобрал самое ценное, то, что утаил и от Мочистого, и положил себе лично отвезти заветные чемоданы в расположенный невдали от Самары захолустно-тихий Ставрополь-на-Волге, заныкать их у скромно проживающей там тётушки. Молодчиков, занявших вместе с ним купе спального вагона, помимо парабеллумов, обеспечил для надёжности револьверами Смита – Вессона, одной из моделей «магнум».

В коридоре вагона Двумясов встретил знакомого полковника медицинской службы. Оказалось, тот едет через Самару в Уфу по делам. Бодро-обаятельный интеллигентный полковник сказал обрадованно:

- А я уж думал, в дороге не будет никого приятного для компании. – В его облике сквозило оживление, он добавил шутливо-просительно: – Вас, интендантов, ничем не удивишь, но всё же снизойдите до моего виски, а?

Ас интендантской службы не любил упускать даровщинку, к тому же попутчик располагал к себе. Через пять минут он, войдя в купе Двумясова, поставил на столик бутылку с жёлтой этикеткой, на которой белел парусами клипер.

- Шотландская фирма, – мгновенно сказал хозяин купе.

Гость удовлетворённо хмыкнул.

- Я знал, что для вас ничего нового не найти! – произнёс уважительно и отчасти с завистью.

Шишка Интендант, в свою очередь, отметил, что перед тем как проглотить немного виски, полковник погонял его во рту, подержал под языком, вбирая вкус. Такую культуру Двумясов ценил. Как и он, гость будто не замечал охранников. Рассказал остроумный анекдот; хозяин, сам отменный рассказчик анекдотов, его ещё не слыхал и с нескрываемым весельем рассмеялся.

Под виски полковник предложил сыграть в шашки, и, таким образом, они непринуждённо провели время допоздна, начав вторую бутылку CUTTY SARK. Утром продолжили удовольствие, просидев за столиком до самого прибытия в Москву. Там была пересадка, до отхода поезда с Казанского вокзала оставалось время, и Двумясов, послав охранника за коньяком, пригласил попутчика ехать с ним в одном купе. Один из молодчиков отправился на место полковника.

А в том проснулся врач. После очередной рюмки Шишка Интендант услышал, что его необходимо осмотреть на предмет «переносимости перегрузок». Полковник медицинской службы прослушал его сердце, лёгкие, измерил кровяное давление и с неподражаемо милой важностью объявил:

- Годен для пиров графа Алексея Орлова!

Попутчик Двумясова был врач высшей квалификации и при этом тайно принадлежал к миру блатных, в котором фигурировал как Чаёвник. Лишь только до Павлиньего острова долетело ку-ку от Кукована, адъютанта при Мочистом, о поездке Шишки Интенданта к Саронову, пришёл в движение хорошо смазанный моторчик. Блатные в догляде за осью Берлин – Самара не жалели едкой неусыпности. В Самару порхнула условная телеграмма Вашбродю, и была оформлена командировка Чаёвника в Уфу.

Обладатель великолепного такта в обращении, он сделал время пути безоблачным для своего спутника и узнал о нём необходимое. В Самаре поезд стоял двадцать минут. Обаятельный человек проводил Двумясова с его людьми и багажом до привокзальной площади, после тёплого прощания возвратился на перрон; в его дальнем конце стоял народ, продававший соленья. Полковник среди продавцов узнал связника по заплатке на правой штанине ниже колена. Связник был выслан самарскими блатными, осведомлёнными о деле телеграммой, понятной только посвящённым. Чаёвник сказал ему: «Кислый вкус во рту перебить», паренёк отозвался, как надо: «А хоть бы и так». После этого у него был куплен солёный огурец, а в руку незаметно вложен спичечный коробок со всунутым в него сложенным в несколько раз листком.

Парнишка, словно оттеснённый от других продавцов перронной сутолокой, пропал. Чуть позже он сел в грузовик полуторку близ вокзала, машина газанула и понеслась. Она встала в квартале от «Альтаира» через десять минут после того, как к гостинице подкатил двухдверный, с выступающим капотом автобус ЗИС-16, выделенный городским начальством для Шишки Интенданта, его багажа и охраны.

Паренёк, скакнув из полуторки, быстро оказался во дворе гостиницы, открылась и закрылась дверь подсобки, и вскоре Вашбродь в своём номере-люксе читал расправленный исписанный с обеих сторон меленькими буковками листок. Приехавшая с некой миссией персона предстала во всём её характерном.

Она тем временем проследила, чтобы чемоданы были аккуратно помещены в шкаф. Шишка Интендант запер его, выкупался в ванне, побрился и пошёл к кровати полежать с четверть часа. В дверь вкрадчиво постучали.

- Ну? – бросил Двумясов.

В номер ступил, припав на ногу, коридорный, покосился на сидевшего в кресле охранника, замер с таким видом, будто не осмеливается почесаться. Двумясов, оглядывая его, уронил:

- Что у тебя?

Малый приблизился на шаг.

- Я извиняюсь… вас не Леонид Петрович зовут?

- Допустим, – не без интереса произнёс Шишка Интендант.

Коридорный сообщил услужливо-доверительно:

- Человек из Москвы, о ком вы спрашивали, спросил – что, говорит, Леонид Петрович обед в номер не заказывал? Я говорю: какой Леонид Петрович? А он: ну тот, который напротив меня поселился.

Двумясов стоял в майке и пижамных брюках, холеный, в теле мужчина. В глазах – остро-пытливая насторожённость. Пригасив её, лениво сел на кровать, сказал неопределённо:

- Ты ещё зайди…

Через недолгое время малый зашёл. Надевший форму Шишка Интендант, не глядя на него, произнёс:

- Иду обедать.

У дверей в ресторан его нагнал Вашбродь.

 

 

            18. Золоторогий овен и ловец

 

 

Сидя за столиком с незнакомцем, Двумясов взял меню и держал перед глазами, стараясь скрыть лихорадку в уме: кто он, чей? что ему надо от меня? А тот, не таясь, смотрел пристально.

- Здесь после Берлина хорошо вкусить то, что прямо из Волги. Предлагаю уху из белорыбицы, расстегаи с севрюгой.

Шишка Интендант, думая о другом, притворился, будто размышляет над предложением.

- Если согласны, то, наверно, согласитесь – к ушице и расстегаям идёт водка. Из тех, какие тут есть, подходяща «Столовая», – проговорил незнакомец таким тоном и с таким видом, что Двумясова, при всём его напряжении, пробрала страстишка чревоугодника.

- Давайте, – помимо воли, он кончиком языка провёл по мясистой нижней губе.

К ним рысцой козочки – официантка. Белоснежный передник и такая же наколка крахмальная, из-под неё – завитые пышные волосы рыжеватыми клубами. Ротик – кармин, грудки, натянув материю, подрагивают на кокетливо-резвеньком ходу. Взгляд лизнул мужчин за столиком, улыбисто процвела, фиалка.

- Выбрали, что заказать?

Ах, и играют сладкие глазки! Записала заказ в книжечку карандашиком, повернулась, удаляется. Ножки недлинные, очко большеватое: так и ходит вихлянисто. Шишка Интендант во внимании, хотя сердце из-за иного пожимается.

- Медонос… – произнёс, смакуя, шатен.

- Вы о ком?

- Ну, не о вас же, Леонид Петрович.

Двумясов упёр в человека тяжёлый взгляд, сказал с тревожной тоской:

- Мы друг другу не представлялись.

Незнакомец смотрел в окно: солнце, Волга, её далеко видать; буксир, уткнувшийся в баржу, распустил над собой облачко дыма, впереди дальше – судно, неясное из-за расстояния; другой берег – отдалённая зелень леса, переходящая в темноватую синь у горизонта.

- Меня Ильёй записали. Я – Илья Фомич, – прямодушно назвался Вашбродь, известный у своих как Пров Игнатьич. – А ваши имя, отчество знаю из картотеки.

У Шишки Интенданта запели ушные перепонки. «Что ещё у тебя обо мне? и зачем ты это высыпаешь? – теснилось в уме мучительное. – Ты прибыл в Самару, чтобы здесь меня пришпилить? Москва, коли надо, на мне и в Берлине испробует ноготь – без того, чтобы насылать охотничка с таким подходцем… – среди вопросов проглянуло: – Скорее, тебя послали из интереса к дружбе Георгия Константиновича с Сароновым».

Двумясов собрал силы и, разыгрывая подколку, с утрированным серьёзом выдал, вздёрнув брови:

- Я и не мечтал!

Шатен дружелюбно молчал, тогда как другой спросил бы: «О чём?» Двумясов сидел на стуле грузно, грудь распирало.

- Что обо мне будут искать в картотеке, чтобы со мной пообедать… – он насильно улыбался.

Цок-цок-цок – официантка-козочка доставила на подносе уху, бутылку водки. Над тарелками – ароматно-вкуснячий парок. Холеному, в теле, мужчине как будто полегчало; глянул ей в глазки и тут же откровенно переместил взгляд на натянувшие материю грудки.

- Я водку запиваю боржоми.

Кивнула, сияя симпатией, уносится рысцой, и снова чувствительный мужчина – в плотоядной слежке. Сидящий напротив человек в светло-серой с зеленоватым отливом куртке наполнил рюмки:

- Не будем ждать боржоми!

Двумясову и самому невтерпёж ослабить натяг нервов. Водка пошла горячащей лаской. Ложка восхитительной ухи – и придавленная душа почти что расправилась. «Меня съесть и со мной пообедать – дела очень разные, – говорил ум, – похоже, я нужен, чтобы кто-то в кого-то пребольшого всадил клыки».

Илья Фомич неторопливо и властно поднял бутылку, опять рюмки полны до краёв.

- За обоюдное понимание!

Оба выпили, за уху принялись. Вот и кудрявенькая в наколке – поставила боржоми и стакан перед неравнодушным, не отвела глаз, ещё и стрельнула искрой нахальства, сказавшей об особенном понимании, какое может быть меж голенькой и голым.

- Расстегаи скоро будут готовы.

Леонид Петрович ест её взглядом так – самый вкусный расстегайчик позавидует. До чего упруго повернулась на каблучках! и от столика развинченной походочкой – зырь, изнывай!

Двумясов налил в стакан пенистый боржоми, Вашбродь – «Столовую» в рюмки.

- Теперь и запьёте.

Шишка Интендант запивает, а его новый приятель этак тихо, мимоходом:

- А если Саронов сочтёт – не самое отборное ему привезли?

Двумясов на миг перестал пить боржоми, потом допил, едва не поперхнувшись. «Ну да, откуда тебе знать, что я не Саронову везу…»

Вашбродь держал в уме переданное Чаёвником: у персоны из Берлина в багаже, судя по заботе о нём, не галантерея. Чаёвник написал о наиболее дорогом, что хранилось в Каринхалле у Геринга, к Мочистому и к блатным не попало.

- Афанасий Кононович, я полагаю, был бы доволен, – начал Илья Фомич, будто о пустячном – как говорят, чтобы не молчать за столом, – отправил в рот ложку ухи и продолжил: – был бы рад охотничьему рогу Оттона Четвёртого, немецкого короля и императора Священной Римской империи. Рог украшен алмазами редчайших розового и синего цветов.

Левая рука Двумясова, которого уже распаривала водочка, скомкала салфетку, он наклонился над тарелкой, торопливо хлебая уху. Вашбродь усёк, что угодил в ранимое. Леонид Петрович тронул затылок, налившийся тяжестью, пальцы ощутили, как замокрела шея. Охотничий рог Оттона Четвёртого покоился в одном из его чемоданов.

- Я не охотник и о рогах того ли короля или другого ничего не знаю, – неловко сострил Двумясов, принуждённо рассмеялся.

«Так он у тебя?» – пыхнуло в уме Вашбродя, проговорившего с улыбкой, с какой сообщают человеку о том, что его, несомненно, обрадует:

- Оттон Четвёртый – племянник английского короля Ричарда Львиное Сердце.

Леонид Петрович вспомнил когда-то прочитанный роман «Айвенго», сознание увидело рыцарей в доспехах, и через мгновение немо затрубил, сияя алмазами, охотничий рог, сберегаемый в чемодане. Всё существо Шишки Интенданта напрягло ужасом оттого, что у него отнимут «эти деньги вечности».

Он намеревался ближе к вечеру выехать с багажом и охраной на предоставленном ему автобусе ЗИС-16 в Ставрополь-на-Волге. До него около девяноста километров. Тётушка жила в собственном неказистом, но крепком домике при огороде, сарае, баньке. В домике имелись кладовые, чердак и подполье, в сарае – погреб. Леонид Петрович думал усадить охранников в комнате угощаться прихваченным с собой спиртным, чтобы тем временем самолично пристроить багаж, где ему было бы сухо и покойно. Сделав это, заночевать и завтра, возвратившись в Самару, договориться с Сароновым об аудиенции.

Но теперь нож у горла: от нового приятеля поездку никак не скрыть. Много знающий человек уж не упустит узнать, куда поехали чемоданы.

Разбухшее сердце изнутри нажимало на рёбра, ныло, и как тут не налить себе, не выпить залпом… Сидящий напротив навострился: «С чего это тебя так прищемило? испугался, что охотничий рог не попадёт к Саронову? тебе-то какой убыток? – и Вашбродь цапнул змейку догадки: – Ты вещь для себя облюбовал!»

Человек масштаба, он всё же не охватил масштаб Двумясова – для себя одну вещь, а не чемоданы вещей и вещиц?

Этим двоим недоставало причудливости воображения. Шишка Интендант мог бы увидеть супротив себя сокола сапсана, неотразимо бьющего птицу, которая размерами намного больше него, а перед ловцом по имени Вашбродь предстал бы отменно откормившийся овен с рогами чистого золота.

Ловец чуть подался к Двумясову, тронул то, что кровоточило:

- Вы разыскивали, собирали ценное, не щадя здоровья, гробя себя, чтобы другой это хапнул? Я помогу вам против несправедливости, а вы мне поможете сведениями. Я скажу, что спросить у Саронова, что постараться увидеть…

Упитанный овен, ощутив не удар, а поглаживание по загривку и мягкий шлепок, пошёл в загон, ибо стоять нельзя, а из загона, глядишь, удастся убежать, а то и пырнуть рогами загонщика. Пьянеющий Двумясов грубовато схватился за спасительное:

- Я хочу вам помочь.

Официантка принесла расстегаи, Вашбродь заказал ещё водки и, когда девушка отошла, сказал полным участия голосом:

- Можно вам устроить хорошее? Её здесь заменят, и у вас в номере она будет всецело ваша.

Двумясов выразительно прикрыл глаза набрякшими веками. Медлительный выдох, вместо тревоги и страха – миндально-маковое предвкушение… Спустя пару минут опять волнующее – цок-цок-цок… на столике появилась новая бутылка «Столовой». Шишка Интендант причмокнул влажными губами, подмигнул хорошенькой в наколке. Ответила без улыбки, быстрым прямым взглядом. Повернувшись, унесла поигрывающее очко.

Вашбродь откусил от расстегая, кивнул удовлетворённо:

- Отличная кухня! – поведал Двумясову с видом открытого простодушия, но тоном сокровенной тайны: – Во всех смыслах не будете жалеть о нашем знакомстве.

Тот ел, пил, отпустив вожжи, не обращая внимания на то, что приятель наливает только ему. Лицо тельного мужчины накачивалось жаром, с висков стекали капли пота. Вашбродь отпускал одобрительное: «Редко встречаешь ум и дельность», «дело хорошо делается, когда дружишь с тем, с кем у тебя дело», «я преследую мой интерес и имею успех – почему? потому что почитаю интерес того, с кем работаю». Чаёвник написал о Двумясове: нездоров и весьма, напор крови в нём испытывает на прочность стенки сосудов, перебор алкоголя и сильное возбуждение противопоказаны, может свалить разрыв сердца.

Водка до капли вылита в рюмку, Шишка Интендант проглотил её, доел расстегай, рыгнул. В заплывших глазах – дурнопьяная игривость.

- Ка-а-к с обещанным?

- Ваши люди занимают номер, соседний с вашим? Прикажите: пусть двое встанут на лестничной площадке с одного конца коридора, один – с другого. И следят, кто входит в коридор, кто выходит. Никого подозрительного не пропускать! А вы у себя ждите – я её приведу.

 

 

            19. Потрясение девушки

 

 

Директор гостиницы «Альтаир» прикормлен урками Самары. Более трети обслуги «Альтаира» – блатные шустряки и шустрячки, хоть тот же коридорный. Его прозвание: Щипанец. Ноги у него целы, «протез стучит» благодаря специальной оснастке на лодыжке и хитро сработанному башмаку.

А рыжеватая официантка в её мире зовётся: Герда Золотое Яблочко. Держась за размашисто шагающим шатеном чуть слева, так и частила пружинистыми шажками, глазки опущены. Два молодчика на лестничной площадке, хоть знали – этим вход открыт, – всё одно секли злыми зенками, а пара миновала их, как горшки с фикусами. Коридор пуст, Вашбродь шёл, небрежно распахнув куртку, её правый карман слегка оттопырен.

Двумясов сидел на кровати в одних трусах, белел упитанным телом, упираясь ступнями в ковёр на полу, ладонями – в постель. У него груди женщины, вот только вокруг красновато-коричневых сосков завиваются светлые волосы. Расчётливый в трезвом виде, сейчас он глупее своего хера с яйцами в придачу. Потное лицо похабно-противно.

Ухмылисто уставился на вошедших и девушке:

- Та-а-к та-а-кочки… сейчас будем с тобой де-е-лачки…

Она пальцами материю юбки в защип, немного кверху её и в стороны: присела в книксене. Он сиплым прерывистым выдохом:

- О-о-о…божаю-ю-у-уу!.. – Вдавливая руки в постель, подался спиной назад, задрал ноги так, что задрались трусы и из-за их серединки показались яйца: – А ну с меня!

Она к нему мелкими шажками, наклонилась над раскрывшим рот, пальчики обеих рук запустила с боков под резинку трусов; он, покряхтывая, приподнял грузный зад, и Герда стащила с него трусы. Его любимец приподнят: длинный, в четверть аршина, стручок перца; к сложению обладателя не идёт – такой кий иметь бы кому высокому, худому. Маковка полуоголилась: продолговатенькая, заострённая.

- Поздоровайся, – Двумясов указал девушке глазами на член.

Она сдавила его большим и указательным пальцами, двинула кожу вверх и вниз, сначала скрыв под ней глянец кончика, а затем обнажив головку полностью.

- Долгоносик! – произнесла с томяще страстненькой нотой, издала ртом сочный чмокающий звук.

По номеру ходил Вашбродь.

- Я в ванную – умоюсь, освежу лицо… – кинул Двумясову.

Тот с жирным хохотком пояснил Герде:

- По нужде ему надо… – двинул копылком: – долгоносик, ага? Язычка ему!

- Дайте, я себя приведу в порядок… – улыбнулась со значением.

Встав поодаль от кровати у кресла, сняла передник, уронила на подлокотник, расстегнув платье, спустила его с себя, открывая белокожее тело; приподняв одну ножку, вторую, переступила озорно с притопцем, села в кресло, сбросила туфли – и ноги кверху, сдёргивая трусики, чулки. Вдев стопки в туфли, вскочила и перед голым Двумясовым, вдавившим зад в край постели, встала на каблуках нарочно косолапкой и боком, показывая волнующую наготу. Поправила белоснежную наколку на копне рыжеватых кудрей, жмурясь и млея, повела ладонями по бокам вниз, поглаживает сдобные полушария.

- Пошалим с вами? – ожгла его сверкучим взглядцем искоса.

Он вскочил на ноги, она, колыхнув полными сисюнами, повернулась лицом к нему и, держа себя руками за попу, раздвигая ляжки, показывает копилку бесценного: растительность сбрита до волоска, большие губы выступают, смачно-пухленькие, меж них влажное розовое чуток виднеется, затаилось. Он, шагнув, пятернёй снизу хватнул её промежность – чуть присела в раскорячку, предоставляя ему лапать сладкоежку.

- А-а-й, зовёт! – выкрикнул, засопел Двумясов, морду перекосил от нетерпения.

- Обольщена-а-а! – ответила Гердочка Золотое Яблочко, взвизгнула заводяще.

И вдруг скакни в сторону, опустилась на пушистый ковёр на четыре точки:

- Накиньтесь!

Он к ней, коленями встал позади её попы породистой и только хотел пропихнуть в сиропистую щель – девушка шажок-другой на четвереньках от него. И вертит бело-лилейной лайбой – талия осиная на извивы хитра. Двумясов грузно, с задыхом, снова к ней, облапил жамбоны, впустил залупу меж больших губ – а девушка вновь ускользни. Он тяжко воздух в себя: оф-офь, о-оф-офь! – переступает коленками по ковру, силится её настичь. Из раскрытой пасти у него:

- Рачкистка!

Она выставила зад – сахарную круглоту:

- Н-н-на-а-те!!!

Он потными ладонями на него опёрся, морда будто свекольным соком налилась, завёл зенки, а рука направляет кий. Всунул, начал было толкаться – но она опять сдёрнула лузу с кия. Двумясов упрямо хочет настичь рачкистку, а из горла – хрип. Опустился на брюшко, перевернулся набок, ловит пастью воздух, как сазан на травке, – а Гердочка ловко развернись, поддела его ручками, уложила навзничь и насела сладкоежкой на тормоз. Как вдарится в резкий подскок! Упитанный овен побагровел, на висках жилки выступили, на толстой шее вены вздулись – стонет-хрипит, хрипит-стонет. Тугие от жира щёки взялись синевой. Резвячка вобрала ульем его долгоносик целиком, крепко его сжала хваткой кункой, поёрзывает. И тельный мужчина обмяк, с морды, с шеи будто смыли сизо-багровое. Лежит голый бледно-серый любитель – дышит, нет?

Вышедший из ванной Вашбродь в сторонке держался, теперь подошёл, на недвижного овена глядит:

- Сосуды не выдержали натяжения!

Гердочка снялась с мачты – так и сядь на ковёр, ляхи в раскид.

- Кажется, мёртвый, а игрушка стоит!

Подняла взгляд на Вашбродя – до чего поражена сластолюбочка. Лёг долгоносик набок, она не утерпи – охватила яйца обеими руками, лелеет:

- Тёплые!

И елдак опять вторчь – хотя дыхания у мужчины не слышно, зрачки под веки ушли.

 

 

*Антреме (от фр. entre – между, и mets – кушанье, блюдо). Блюда, подаваемые между главными, основными блюдами или перед десертом.

В русской кухне к антреме относились, например, пироги, подаваемые между первым (щами, ухой) и жарким. К антреме относилась и каша, особенно молочная, подаваемая после мясного второго блюда, но перед третьим, сладким. Во французской кухне типичным антреме были сыры, подаваемые в конце обеда, перед фруктовым десертом. Задача антреме состоит в том, чтобы нейтрализовать или заглушать вкус предыдущего блюда. Вот почему в качестве антреме чаще всего выступают либо кашеобразные блюда, либо овощные – и те, и другие хорошо поглощают сильные запахи.

(Кулинарный словарь В.В. Похлебкина, 2002)

 

**«На очередном допросе он (Иван Георгиевич Бессонов – прим. моё: И.Г.) заявляет немецкому офицеру, что он – не просто какой-нибудь обыкновенный командир дивизии. Бери выше! Бессонов излагает свой послужной список, убеждает немецкое командование в своих глубоких знаниях и опыте и предлагает гитлеровским генералам свой план мощного военного удара, в результате которого большевистский монстр наверняка рухнет!

План этот был прост, как все гениальное. Бессонов предложил высадить воздушный десант на Воркуту в районе Усть-Печорских лагерей. Финская армия к этому времени уже заняла Петрозаводск, вокруг которого было расположено достаточно аэродромов. Их-то мятежный генерал и облюбовал в качестве опорной базы.

Ну, высадится десант – и дальше что? Резонный вопрос. Разумеется, сам по себе воздушный десант погоды, конечно, не делает. Так, разве что мелкие пакости. Но дальше «великий чекистский стратег» намеревался в очередной раз воплотить в жизнь знаменитые строки «Интернационала», то есть поднять и повести за собой «весь мир голодных и рабов» – огромную зэковскую армию!» (Александр Сидоров. Воры против сук. Подлинная история воровского братства. 1941 – 1991 гг. – М.: Изд-во Эксмо, 2005, с. 35–36. ISBN 5-699-09276-5).                    

 

«Когда началась война, Бессонов направил командованию донос на своего командира П.М.Гудзя, обвинив последнего в пораженческих настроениях и желании сдаться в плен. Гудзя арестовали, и 13 августа Бессонов вступил в командование соединением.

Не прошло и месяца, как Бессонов сам сдался в плен в селе Раги Старосельского района Гомельской области. На первом же допросе он предложил свои услуги в борьбе с советским режимом <...> наибольшую известность получил его масштабный проект, сводившийся к засылке специального десанта в глубокий советский тыл с целью освободить заключенных из лагерей системы ГУЛАГ и спровоцировать мощное повстанческое движение. Этот проект Бессонова поначалу чрезвычайно заинтересовал руководство «Цеппелина» и СД.

На послевоенном допросе Бессонов показал следующее: «…Выполняя задание немцев, я разработал предварительный план повстанческой деятельности в тылу Советского Союза, по которому предполагалось создание из числа военнопленных, бывших военнослужащих Красной армии, нескольких десантных групп для высадки их с самолетов на парашютах в северные районы СССР. Предполагалось высадить десант численностью 50 000 человек <...> Планом предусматривалось, что высадившиеся на Севере СССР крупные десантные отряды захватят расположенные там лагеря заключенных и поселения ссыльных, вооружат их после привлечения на свою сторону и, пользуясь отдаленностью этих районов от фронта и жизненных центров страны, а также отсутствием крупных воинских гарнизонов, разовьют повстанческую деятельность в тылу Красной армии. При этом ставилась цель достигнуть и овладеть промышленными центрами Урала, отрезать Сибирь от Центральной части Советского Союза и лишить его важнейшей стратегической базы на востоке…»

К концу 1942 года план Бессонова вступил в стадию практической реализации.

<...> Однако к концу 1943 года руководство «Цеппелина» разочаровалось в Бессонове, поскольку усомнилось в его лояльности. Под предлогом того, что он ранее принадлежал к руководящему составу НКВД, Бессонов был арестован и отправлен в концлагерь Заксенхаузен. (Дмитрий Жуков, Иван Ковтун. Русские эсэсовцы, – М., «Вече», 2010, с. 144, 145, 146, 147. ISBN 978-5-9533-5168-3).

 

 © Игорь Гергенрёдер

 

Об авторе

Игорь Гергенрёдер

Германия, Берлин

Оставить комментарий

Наши партнеры

Меню

©2018 Все права защищены. ЕВГРАД - Литературный сайт.
один из разработчиков и главный программист Gor Abrahamyan