Страница произведения | Литературный сайт

Орда 1

2019-04-21 20:53:48
Жанры: Альтернативная-История, Мистика, Оккультизм
Оценка 0 Ваша оценка


1. Начиная нечто героическое надобно речь толкнуть торжественную, а то, как же без этого, герою геройствовать? Нынче без речей торжественных даже прыщ не выскочит, ну сами знаете где, не мне вам рассказывать…

 

О, Великая Наша Троица Могучая: Отец Небо Вседержитель Всего Сущего, Мать Сыра Земля Прародительница да Свята Вода Животворная! Вечны Вы среди нас горемычных да никчёмных при Вашем величии. Позвольте мне молвить слово посильное о Вас, Всемогущие да о чадах Ваших, что прославили Троицу походами славными. Степь отстояли на веки вечные в устоях Вами заповеданных.

Родила во времена незапамятные Степь Великая дитя геройское, коему было на роду писано, Царицей всех народов сделаться. Всеми народами повелевать да властвовать. Ни покориться завоевателю чёрному, поражений не ведающему, а геройски побить супостата низкого, да голову срубив врага коварного, в мешке утопить с его же кровью вонючею, чтоб упился он её вусмерть во веки веков.

Росла средь простора вольного, дева — волос огненный и было у неё две подруги «лучшие» до поры до времени. О девичьей дружбе на все времена можно много песен складывать, а лучше вовсе помолчать, будто и нет такового явления. Да о какой дружбе можно речь вести да баллады петь, коль одна из подружек дочь царская, всем миром облизанная, а остальные при ней заводились игрушками для неё такой «великой» да местами «героической».

Кликали деву Райс, что значило — «выше звёзд восходящая». Была она не просто дочерью одного из царей неведомых, коих во времена те давние было пруд пруди, да море мори, так ещё столько же останется. Дева рыжая была единокровным отпрыском четы царственной самой Тиоранты — Матери Степи, [1] народов властительницы да царя всей орды земной — Эминака, героя прославленного, пусть продлятся их дни до вечности. То была, почитай, самая могущественная пара в ойкумене того времени. И Райс как дочь любимая да долгожданная была наивысшей ценностью всего мира известного. Вертя повелителями при помощи капризов «хочунистых», «царска доча» была персоной самой влиятельной во всей вселенной необъятной по умолчанию. Правда, был у неё ещё старший брат, вокруг крутился да под ногами путался, но он не в счёт в мире матриархата воинственного. Он же мальчик! Одно слово, природное недоразумение.

Дева та с ранних лет во всём геройствовала. Особливо в замашках все дозволенных да бесчинствах с прислугой ни по-детски да без жалости. Как две капли воды походила дочь на маму царствующую, и касалось то нисколько генетического подобия, сколько сходства атрибутов с прибамбасами. Она всегда и всюду от дев шатровых требовала, что одевали, обували, наряжали её, да причёсывали, чтоб один в один всё было «как у мамы» царствующей.

Потому облачали Райс мелкой царской копией, и даже придавали шевелюре её волос огненных, некую небрежную распущенность да пышность нарочитую как у царицы-повелительницы. Тиоранта по титулу клана особого, никогда косы не плела. Не положено. И дочь отродясь плести космы наотрез отказывалась. Один в один, глаза лазоревые, способные лишь взглядом синеву неба затмить высокого да одинаковая с царицей причёска с одеянием, делали Райс точной копией Тиоранты, только маленькой.

«МалАя гадина», как называло её за глаза окруженье услужливое, даже в одно время у нянек потребовала разукрасить тело детское под колдовские узоры татуировок маминых. На что царица, увидав это безобразие, да не оценив творчества мастериц доморощенных, разрисовавших дитя неразумное разноцветными красками, врезала мамкам так, что мало им ни показалось, ни померещилось на всю оставшуюся жизнь недолгую, по её царскому заверению. И повторять порыв творческий в дальнейшем не захотелось ни посулами дорогими, ни уговорами с угрозами.

А саму «дрянну дочу» оттирала мочалкой жёсткой, ручкой царской самолично да с пристрастием, воспитательные внушения приговаривая. Отчего та, совсем не по-геройски, отревев процедуру болезненную ещё долго ходила по шатру абсолютно голенькая, смотря на всех врагов своих сычом обиженным, да зыркая на мамок зверьком загнанным, наотрез отказываясь что-либо одевать на тело горящее.

Игрушки-подружки, что подсовывались «звёздной» дочери с завидной регулярностью, так сказать, для светского времяпровождения, «ломались» через время какое-то да пропали пропадом, а вот одна оказалась живучей да к причудам царской дочери устойчивой. Словно ванька-встанька, только пола женского. Сколько бы Райс её по жизни не поколачивала, да ни швыряла оземь ногой растаптывая, она всякий раз вставала да просто отряхивалась, будто только этого и дожидалась как должного. Ту подругу «лучшую», а по сути, на тот момент единственную Такамитой кликали, а девки шатровые почему-то обзывали «болванчиком».

Райс, как подросла до разумения, то полагала вполне искренне что они близки были с рождения, хотя это, конечно, было совсем не так. Такамита появилась при дворе царском откуда-неведомо лишь когда Райс подросла до «почемучного» возраста. Откуда та взялась, и кто её родители, никто не ведал в их окружении. Ну, по крайней мере, они обе это точно не знали, а те, кого девы об этом пытали-спрашивали клялись Троицей, что тоже живут без понятия. Толи правда, не знали, толи знали да помалкивали.

Дружба у них была несколько странной, коли не сказать большего. Проходила она в постоянных войнах нескончаемых с погромами да членовредительством, вперемежку с примиреньями праздными да с «обнимашками» слёзными. Притом периоды те короткие, самолично определяла дочь царская по своему усмотрению, как полагалось по статусу. Она, то лупила подругу да гнала пинками из золотого шатра, утверждая, что на этот раз уже навсегда и пожизненно. То почитай тут же кидалась следом на её поиски да силком притаскивая дружить заново. Вот так и жили подруги неразлучные.

Вместе сели на коней объезженных, вместе учились с лука стрелять да драться на оружии. Вместе «грызли заветные знания», постигая дело колдовское да ведьминое. Наговоры, заговоры да травы разные. И коли в первых дисциплинах искусства воинского, Райс была впереди оравы всей, априори «скача» в лидерах, то в том, что касалось потустороннего столь же сильно отставала от других послушниц, что прилежней были в колдовском обучении.

Но это рыжую оторву не расстраивало. Ибо не геройское это дело! Так она про себя думала. Хотя быть первой во всём Райс привыкла как должное и не позволяла никому её обскакать хоть путём упорного старания, хоть просто ликвидируя конкурентку силой грубою. Но вот нудное учение ведунов с ведуньями, царскую дочь тяготило да в сон укладывало. Всю прыть из неё вытягивало да зевоту нагоняя тоскливую. Сие мучение являлось, по её словам, «проклятущим наказанием».

На обучение этой унылой премудрости она сама толкала Такамиту впереди себя, ленясь да прячась за спиной её щупленькой, да там в её тени и отсиживаясь. Подруга же к занятиям подходила с прилежностью хотя, как выяснилось, дара особого у неё к этому делу не было, но благодаря упорству с желанием, стать непременно ведьмой как минимум, она достигла кой-чего для своего возраста. Только рыжую то, нисколько не расстраивало. Ибо тогда она считала «эту хрень» ненужной ей, да и вовсе бесполезной для геройской её жизни будущей. Но так как мама принуждала да настаивала на ненавистном ей учении, то дочь стойко терпеть была вынуждена эту нудную для неё бредятину.

Не сказать, что Райс с Такамитой росли лишь вдвоём от других своих сверстниц оторванные. К ним в «дружный» коллектив благодаря протеже родительскому, вливались всё новые и новые подружки их возраста. Вот только как вливались, так и выливались обратно, не задерживаясь. Перетерпеть характер «рыжей дряни» было суждено не каждой. Вернее, никому из них, как не старались соискательницы.

Когда девы подросли да на их телах девичьих проклюнулись первые зачатки половой принадлежности, в банной прислуге семьи царственной объявился парень чужеземного происхождения. Был ещё молод банщик по годам для круга общего, но для кутырок [2] он казался уже взрослым представителем пола противоположного. Странно одевался, не по степным обычаям. Странно говорил тонким голоском с акцентом ранее не слыханным. Имя у мужчины было для них непонятное — Шахран его кликали. И вообще он Райс сразу не понравился, от чего оторва рыжая почитай с первого мгновения как увидела, начала гнобить банщика бедного. Ни разу не упустив возможность в его унижении.

Больше прочего бесило стервочку царственную одна его исключительная от всех особенность. Несмотря на то что в бане все ходили голые, [3] независимо от рода, пола и властного положения, этот представитель ненавистного для неё мужицкого населения всегда в штанах расхаживал как исключение. Притом не в ордынских кожаных, что в натяг носятся, а воздушно-широких матерчатых. В тех штанинах можно было спрятать по мешку с рыбой мелкою.

Подловив это мужицкое «недоразумение» как-то в кольце предбанника, да прижав его к стенке шатровой, девки-подружки угрожая воинственно стали требовать от Шахрана снять штаны немедленно да показать, что он прячет там от глаз их любопытных да подозрительных. Банщик молодой сопротивления не выказывал. Лишь улыбнулся загадочно, даже скорей скривился презрительно, насмехаясь над малолетками. Медленно завязки распустил да уронил штаны на полы песчаные, себя во всей красе пред ними выказывая.

Когда кутырки не узрев там ничего окромя шрама уродливого, с кожей будто воск оплавленный, то некоторое время не дыша пялились, словно их «Кондрат обнял, да отпустить забыл». А как насмотрелись вдоволь на это уродство безобразное, то попытались глазки бесстыжие на лоб вытолкать. Раззявили ротики как по команде кем-то отданной да заверещали дикими бестиями, и не меняя на мордашках выражений до смерти детей перепуганных, во все ноги резвые пустились ябедничать на это безобразие Царице-Матери, что тем временем вела банный приём иностранной делегации. Когда Тиоранта со своими ближнецами, что рядом на приёме с ней сиживали, с великим трудом поняли из их парной истерики что случилось с бедными девами, то царица рявкнула на подружек так, что те разом заткнулись, как и не ревели до этого.

— Да как вы посмели, распутные! — кричала царица на девок пакостных, обихаживая ором их да взором сжигая немилостивым.

Да надолго так разошлась, распекая малолеток бессовестных всё тем же концом да по тому же месту привычному, но Райс к ору мамы уж за детство привыкшая, лишь округлив недоумённо свои глазки голубенькие посмела огрызнуться с негодованием, втискиваясь в одну из пауз в ругани царственной:

— Ну, я же должна была знать в конце концов, что он там прячет в своих штанах немереных.

Конечно же, дева имела в виду не то что другим померещилось. Только при её словах нагло высказанных, подавилась царица на вдохе воздухом забыв выдохнуть от такой обезоруживающей непосредственности да лишилась дара речи не только бранной, но вообще любой. Она желала в целях нравственного воспитания, для начала отсчитать обеих девок как следует за наглость да разнузданность непотребную. Преподав, так сказать, урок тактичности, этичности да общего человеколюбия, но не найдя что ответить дочери на её заявление, просто перейдя на тон спокойный да устало расслабленный, обозвала девок дурами полными да прогнала с глаз долой в сердцах махнув рукой на упущенное воспитание.

Удивительная вещь приключилась с царской дочерью. Райс, жалости к другим никогда не имевшая, а люди знающие, даже поговаривали, что дева вообще была на состраданье неспособная, от рождения богами в этом напрочь обделённая, Шахрана пожалела от всей своей душонки маленькой, хотя и вредной да по большей части пакостной. Нет, она не пошла к нему с извинением, но доставать задирами перестала, как обрезало. Поначалу просто пряталась от уродца дивного, избегать старалась при любой возможности. А вот Такамита, подруга её верная, и прощение просила за их общее с Райс поведение, да и разговоры с ним стала вести всякий раз как повстречаются, где случайно, а где и сознательно.

Оказался он парнем необидчивым да вполне компанейский для подруг любопытствующих. По податливости своего характера, Шахран был сильно схож с Такамитой — подругой «ванькавстаньковой» и спустя всего пару деньков как с того прошло, Райс уже «придружила» его в свою компанию. Притом самым наглым образом. Вот так и стало их три «подруги», дружба коих растянулась на годы последующие. То, разводя, то сводя на одну тропу по её царскому велению.

Когда Райс заярилась [4] да в боевых сестричествах [5] с размахом отметили сей факт пьяным разгулом разнузданным, подвыпившая мама на гулянке с Матёрыми, [6] впервые применила силу к дочери, никогда ранее такого себе не позволявшая. Она заставила делать ярицу новоиспечённую то, что девонька отчаянно не желала да наотрез отказывалась. Нет, конечно, мама не впервые дочь принуждением обязывала, но до этого раза никогда рук не прикладывала. Да и коли дочь упиралась козой упёртою, то царица всегда шла на попятную,

Только в этот раз Райс избалованная, словно каким местом почуяла резкое к себе изменение Матери, да и вообще всего круга приближённого. Все как-то сразу перестали её бояться да лебезить как бывало ранее. Толи маму достали выходки дочери, и у неё, наконец, лопнуло терпение, толи сам факт прихода месячных означал какой-то рубеж жизненный, за коим кончалась её детство бесшабашное.

Райс хоть и значилась в округе оторвой безголовою, границ незнающей в своих бесчинствах да озорной вседозволенности, но дурой не была, а была девой умной да рассудительной. По крайней мере, таковой она себя считала в глубине души. Хотя, по правде сказать, была она не без этого. Ещё та «голь» что на выдумки хитра да на пакости. Оценив да взвесив всё что видела вокруг запримеченного, тут же сделала для себя вывод пакостный, что необходимо поменять своё показное поведение да перевести привычную для неё жизнь из разряда вызывающе-демонстративной, в завуалированно-партизанскую. Твёрдо решив, что на людях станет такой, какой её видеть хотят мама и её прихлебатели, а втихаря будет делать то что захочется. И пусть попробует какая-нибудь шавка тявкнуть-окрыситься.

Только ничего из намеченного в ту разгульную ночь сделать ей не представилось. Ибо на следующий день взяла мама дочурку за руку, да не объясняя толком ничего, находясь явно в плохом настроении, отвела в чащу лесную к избе еги-бабы [7] пустующей. Там оторву рыжую, через губу надувшуюся, в бане запечатали. Закрыли в полной темноте молодиться, как это дева поначалу про себя подумала.

Райс изначально этот ритуал махрово-древний восприняла как очередное для неё наказание. А за одно и как предоставленную возможность хорошенько подумать над планами мести каверзной. Потому не слишком переживала да расстраивалась, лишь показательно надулась словно мышь на крупу наваленную, всем своим видом показывая, что «не мама ты мне больше опосля всего этого».

В действительности же, опосля танцев с топтанием на рубахе кровью выпачканной да вдрызг порванной, да ещё голышом в чём мать родила. Да под унизительный ор первых ближниц Царицы-Матери, что шлепками гоняли её из угла в угол с окриком матерным, Райс собралась подумать, как следует, «запомнив на веке» всех своих кровных обидчиков, расставив всех их по очереди да придумать им месть каверзную индивидуально по списку намеченному. Только то, что произошло с ней далее, воистину стало рубежом в жизни девичьей, перешагнув который обратной дороги уже не было. Эта ночь, как оказалось в будущем, разделила судьбу царской дочери на то что было «до» и то что «после» сделалось …

 

2. В поруби сидеть, не камни в гору переть. Взаперти не надорваться с натуги, зато на горке не свихнуться со скуки.

 

Темнота была в бане хоть глаз выколи. Снаружи о стену что-то долго брякало будто большими брёвнами вход заваливали, с каждым ударом становясь всё глуше да дальше, вроде как. Толи люди, её запершие отдалялись, толь она с этой баней в тартарары проваливалась.

Затем всё смолкло и наступила тишина мёртвая. С непривычки от такой звуковой изоляции даже в ушах зазвенело на лады разные. Райс прощупала шкуру толстую, у которой так и стояла как вкопанная, всё ещё не смерившись с действительностью, да не веря в своё заточение. А прощупав вход настороженно, поняла, что и впрямь заложили брёвнами да так плотно законопатили входной проём, что не только лесной шум ни проникал сюда, но и воздух сам оттуда не просачивался.

Райс наощупь принялась изучать окружение. Как по ней, то внутри эта баня тюремная показалась меньше, чем снаружи выглядела. Полог на всю длину выстроенный был устелен шкурами мягкими да не в один слой меха навалены, что натолкало ярицу на мысль разумную о спальном месте подготовленном.

У входа стояла кадка-долблёнка с цельного дерева, воды полная. В ней дева нащупала черпак питейный словно лодочка плавающий, говоривший, что вода для питья предназначена, а не для камня банного с коего пар вышпаривают. Она тут же на вкус питьё проверила. И действительно вода чистая, свежая, до ломоты в зубах холодная словно родниковая.

Банный камень был тёплым, даже терпимо-горячим по ощущениям. Обшарив его осторожно руками, нашла на нём горшок глиняный и, сунув в него нос любопытствующий, определила в раз что там еда оставлена. А пронюхав как следует даже определила по запаху, что в нём каша напаренная, притом чётко поняла какая именно. Пахло вкусно, заманчиво, но рыжей было не голодно потому блюдо на потом оставила, а сама продолжила обследование путём дальнейшего прощупывания всего до чего дотягивалась в этом абсолютно тёмном пространстве своего заточения.

В дальнем углу за «накрытым столом» обнаружилась лохань помойная. Сухая, благоухающая деревом свежеструганным. Райс даже рукой внутри пошарила, не понятно, что, там выискивая, но лохань была пуста, будто только что выстругана да в угол поставлена.

Пол под ногами — глина сушенная, до твёрдости камня утрамбована. Стены с потолком бревенчатые да так ладно бревно к бревну подогнаны, что и дыры в стыках не прощупывались, будто монолит единый, словно вот так и выросли. Обойдя вокруг да излазив всё, завершив проверку с придирчивым рвением, ярица про себя констатировала: «Прям посадили со всеми удобствами».

Хотя в бане пара не было, но усердно лазая, уморилась девонька, упарилась. Оттого скинула с себя рубахи, шитые золотом, раздеваясь догола растирая тело взмокшее, да почуяв свободу ни во что не одетую сладко потянулась стройным станом девичьим. Сложила рубахи в ногах на пологе да забралась в меха мягкие свив из них у стенки гнездо целое. Развалилась да в неге расслабилась, голым телом ощущая нежность шкур, что мягкостью пуха обволакивали. Разлеглась, расплылась в улыбке довольствия, закрыв в окутавшем блаженстве глаза ясные…

Проснулась дева резко, даже вздрогнула от непонятной тревоги внутренней. Темнота беспросветная, тишина полная. Сон слетел, как и не было. Сразу вспомнила, где находится. Села, ноги под себя собрала, прислушалась. Ни единого звука не мерещилось, даже глухого, отдалённого, сколько бы в тишину ни вслушивалась. Даже приложив ухо к бревну тёсаному не смогла услышать ни одного шороха, что хоть отдалённо бы нарушал безмолвие, словно в раз оглохла на оба уха проткнутых.

Протерев спросонок глаза слипшиеся, да повертев головой во все стороны, не обнаружила ни единого светлого проблеска. Даже мизерной искорки, пятнышка в глубине черноты, дна не ведающей, сколь бы в неё ни всматривалась да как бы глаза не таращила.

Тут от натуги вглядывания, захотелось рыжей по-маленькому. Вспомнив про лохань помойную, наощупь двинулась в том направлении. Та на месте была. Никуда не делась со вчерашнего. Опосля лежака придерживаясь подкралась к другому краю, на выходе, порешив, что пора уж одеться да к встрече гостей приготовиться, что за ней придут да на свободу выпустят.

Но тут её ожидал сюрприз неожиданный. Одежды на том месте, где оставила, не было! Дева изначально ленно да нехотя полог вокруг охлопала, с каждым ударом сердца заводясь тревогой        нешуточной, а в конце концов доведя себя до истерики, принялась рубахи свои искать с остервенением. Обрыла лежак, скопом шкуры перемешивая, затем по одной перетряхивая. Облазила пол на корячках, стены зачем-то ощупала, но так и не нашла своих рубах, расшитых золотом, словно сквозь землю провалились окаянные или испарились в пустом банном воздухе.

Зачерпнула черпак студёной воды. Попила, остужая тело изнутри, поисками разгорячённое. Остатки на лицо выплеснула, да бросив ковш обратно в колоду питейную, утёрлась рукой размашисто, чуть ли с плеча воду с лица смахивая.

Прокралась к камню, горшок нащупала. Залезла носом в него, да тут и поняла для себя причину несуразицы. Пока она спала, здесь кто-то похозяйничал. Каша в горшке была, но другая, не вчерашняя! Ложка в еде утоплена как бы приглашая отведать угощение, от чего Райс на этот раз не стала отказываться. Наклонилась над посудиной глиняной да закидала наскоро в себя половину содержимого, оценив кашу по достоинству, дав оценку, «совсем неплохо» для кормления пленной царской дочери.

Опосля приятной церемонии вновь верталась на лежак мягко стеленный, по ходу тут же убедив себя маловерную, что одежду как почистят, ей доставят притом в виде лучшем, чем была до этого. На том сама себя и успокоила.

В общем-то, коли б не слепота полная да глухота давящая, условия для отсидки наказания были в высшей степени царские, что кутырку вполне порадовало на сытый желудок да хорошо выспавшуюся. Она обустроила гнездо из шкур по пологу разбросанных, да развалившись в пушистой неге задумалась.

Первое, что ярица вспомнила — бабья пьянка вчерашняя. Ой, не понравилось рыжей поведение ближниц маминых, особливо Матёрых сестричеств воинственных. Вели себя девы боевые больно нагло да вызывающе. Нарочито пренебрежительно к её почти «царскому величию». И что самое обидное, защиты никакой от них не было, так как главная защитница — мама родимая, сама же их разгул пьяный возглавляла да Матёрых на её обиду науськивала. Хоть и были бабы пьяненькие, но забыться настолько да притом вот так разом все, не похоже что-то это на простое опьянение. Что же там произошло-случилось давеча? Во что она опять влипла по недоразумению?

А может, случилось так, что не у мамы терпение лопнуло, а у ближниц её, матершинниц распоясавшихся. Вот они и навалились на маму гуртом да потребовали от царицы наказания дочери? Да Райс, вроде, ни у кого из них на мозолях не прыгала да соли на их раны мешками не сыпала. Ну, подумаешь дочерей кой-кого пару раз прижала как следует да попинала для лучшего понимания кто у них в шатре самая главная. Ну, по шее кой-кому врезала. Ну, фингалом наградила да пару зубов выбила. Так те сами виноваты, куры бестолковые.  Им же добром поначалу было сказано, чтоб не лезли к ней со своею дружбою. Она же их в подруги ни звала, ни кликала и нечего было набиваться-пыжиться. Это ж Райс самой решать кого к себе приблизить, а кто пускай в сторонке подержится.

Потом вспомнила Такамиту, подругу подручную да Шахрана-дрища, вечно в балахоны укутанного. Про коня Ветерка подумала, что единственным любимцем настоящим был, а следом закружилось в голове безумие сладостное, калейдоскопом замелькали девичьи мечтания. А-то как же без них девке её-то возраста.

Вот представила она себя Великой Воительницей, в бой ведущей орды девичьи бесчисленные. Супостаты как один разбивались её войском преданным, пленялись армии да целые народы на колени падали. Неугодные ей лишь по взмаху руки исчезали как не было, а она вся такая в золоте, непобедимая да правильная. Нет, дочь царская себя пупом земли не чуяла, ибо было для неё это мелковато, не достойно её величия. В своих мечтах рыжуха была с богами на одной ноге, а может и повыше их, ибо указывать ей они побаивались.

Эти мысли о себе великой да всесильной Владычице, занимали почитай всё время раздумий необузданных, что не позволяло деве размышлять о реалиях истинных да задаться как положено нужными вопросами.

Долго в мыслях билась она с вражьим полчищем, вертясь с боку на бок да в азарте руками размахивая. Мимоходом сквозь бои нескончаемые, как-то само собой порешила Воительница, что вроде как снова есть хочется. Сползла к камню банному да горшок нащупала. Зачерпнула ложкой содержимое, в рот закладывая, продолжая мозгами витать в облаках розовых... И резко опешила от конкретики, даже жевать забыла, бедная, замерев от такой неожиданности. В горшке, вместо каши знакомой было мясо тушёное, мелкорубленое да с кореньями пряными пареное!

Оглянулась Райс настороженно в темноте кромешной без просвета единого. Прожевала куски в рот захваченные, опустила ложку деревянную. Кто-то поменял еду, притом, только-что. Но ведь рыжая и глаз не сомкнула на этот раз. Не спала дочь царская как давеча. Оттого должна была гостя незваного иль хозяина здешнего заприметить обязательно. И, по крайней мере, коль не глазом узреть, то хоть слухом словить того, кто хозяйничал, обновляя горшок да его содержимое!

Непонятно что деву толкнуло-заставило подойти к лохани-нужнику, но Райс, нащупав бадью вожделенную, для начала потрясла да зачем-то понюхала. Лохань была чиста девственно, благоухая деревом струганным. Будто кто старую забрал да новую выставил.

— Кто здесь? — тихо да с дрожью в голосе, вопрошала дева шёпотом пуганым, при этом непонятно куда всматриваясь да из всех сил к чему-то прислушиваясь.

Но ответом была тишина звенящая. Всё такая же пустая да пугающая. На трясущихся ногах, что в коленях подкашивались, двинулась она наощупь к входу-выходу, по пути испив воды колодезной, вновь плеснув в лицо остатками, приводя себя в чувство адекватное да гоня страх в животе зарождающийся.

Шкура входная как была давеча, так никуда и не делась, ни стронулась, выход к свободе запечатывая. Брёвна за ней тоже прощупались, никто их не растащил на дрова да строения. Прижалась дева спиной к стеночке. Ручками, ножками со страха потрясывает. Да по новой темноту вопрошает, надеясь на ответ хоть какой-нибудь:

— Банник, [8] ты ли это?

Но никто не ответил царской дочери, сколь бы рыжая в ожидании не мучилась. Тут пришли на ум мысли об учениях, что кутырка всегда почитала ненужными. Попыталась припомнить хоть что-нибудь из познаний про ритуалы банные, да и о самом баннике, в частности.

Только, как назло, ничего не вспоминала её головушка бестолковая, поражая хозяйку пустотой своей да паутиной забвенья в углах памяти. Да и как могла она что-то вспомнить, бедная из того, что пролетело сквозняком на учениях, влетая в ухо правое да вылетая в левое. Как нельзя забыть того, чего вовсе не знал да ни ведал от рождения, так нельзя вспомнить то, что в голове бестолковой не задерживалось ни на мгновение.

Постояв время недолгое без движения настороженно да страхом скованная, нежданно-негаданно почуяла что в тепле банном стало холодно. Толи от входа дуло, хотя сквозняка не было, толи от страха зуб на зуб не попадал, каждый раз примеряясь в соседа да промахиваясь.

Дева рукой трясущейся, неспешно край лежака нащупала да так же не торопясь, затаив дыхание забралась в шкуры мягкие, то и дело руки в стороны протягивала, всякий раз ожидая кого-нибудь нащупать там, но ярица по-прежнему была одна в этом поруби от всего мира отсечённая-отрезанная.

Свив гнездо себе заново, только в этот раз в углу пристроилась, спиной к стене прижалась, чтоб прикрыть тылы бревном ладно катаным, отдышалась всласть, прикрывшись шкурами да чуток успокоилась. Выждав паузу длительную, но не дождавшись сторонних раздражителей принялась в очередной раз вызвать того, кто без неё в бане хозяйничает.

Сначала робко спрашивала, трепеща листом осиновым. Затем умудрилась обидеться, что невидимый кто-то не желает, видите ли, с царской дочерью разговаривать. Разойдясь, начала требовать и, в конце концов, распалилась настолько в негодовании, что в истерике принялась горланить диким ором на невидимого. Угрожала ему казнями лютыми, от одного лишь описания коих у самой шевелюра рыжая дыбом вскакивала, представляя ужасы воображаемые.

Выплеснула сгоряча все ругательства в большинстве своём матерные и не матерные собрала, что вспомнила да на что память была способная. В конце самом охрипнув окончательно от поносного ора собственного, перешла на мольбы слёзные, а когда и этот запас закончился, разревелась сиплым голосом, весь напряг слезами выплёскивая. А поревев от души, успокоилась, видно и слёзы у неё досуха выжались. Оттого и заснула бессильная…

Пробудилась дева, как и прошлый раз. Ничего вокруг меняться и не думало. Всё как было давеча — темнота с безмолвием. Сон слетел порывом, как и не было, и ни помнила она его совсем, да и был ли он? Только нынче стало рыжей страшно по-настоящему. Дева вспомнила неожиданно, будто кто осознано толкнул мысли в голову, что молодятся ярицы по законам Троицы только ночь одну заповедную, а она сидит взаперти почитай уж третий день как минимум. Лихорадкой вопросы запрыгали да все как один без ответа канули. «Что за дела тут творятся-делаются? За какие грехи в темницу заперли? Долго ль будут здесь удерживать? Да что делать надобно, чтобы выпустили?»

Почитай с самого её пробуждения у девы началась истерика. Дочь царицы степной принялась биться в стены бревенчатые. Колотить кулаками лежак от отчаянья да входную шкуру терзать неистово путь к свободе её, закрывающую. Долго криком кричала рыжая настоятельно у кого-то требуя, чтобы выпустили душегубы немедленно иль хоть кто-нибудь да откликнулся. Но напрасны были её метания. Темнота с тишиной оставались беспросветными, равнодушными да безучастными.

Опосля выплеска истеричной ярости навалилась апатия серая. Мысли разом покинули голову. Да и силы совсем тело бросили, сделав дряблым куском плоти жёваной. Райс, забившись в угол на пологе, просто сиднем сидела «в никуда» уставившись. Долго ль коротко ль она в темноту таращилась, находясь в аморфном состоянии, того дела кутырка не ведала, но закрутивший живот, ни с того ни с сего, позвал к лохани струганной, выводя из глухого ступора.

Опосля чего Райс себе позволила, помыв тела завядшего ледяной водой колодезной. Лишь замёрзнув основательно да приведя себя в тонус героический, вновь зарылась в шкуры мягкие обсыхать да греться в гнёздышке. Процедура с бодрым купанием вернула ярицу к живой активности, и она принялась заново обдумывать вокруг себя сложившуюся ситуацию, только, как и в первый раз все её размышленья пошли проторённой тропой, уводя деву в мир бурной фантазии о себе любимой да единственной.

Только вот в какой-то момент времени, фантазия пресеклась неожиданно будто кто оттуда за шкирку вытянул, вытащив из мира грёз безудержных. Рыжая осознала неожиданно, что мечтает как-то «не по-своему». Дочка царская себя видела на месте Матери народов степь заселяющих. И не просто мечтала о власти безграничной да могуществе, о лихих походах в странах сказочных, далёких да манящих экзотикой, а задумалась над решением проблем, что горами множились, как из-под земли вырастая то там, то сям в её царстве немереном. И все проблемы эти как одна каверзные, царицу молодую в тупик ставили, что никак не походило по определению на безоблачные фантазии девичьи и ей это явно не понравилось.

Из мира грёз непонятно кем выгнанная, она взглянула на себя сторонним наблюдателем да ужаснулась той несуразности её сегодняшней и правительницы народов в своих мечтаниях. Это было первое шокирующее открытие сидения здешнего: она оказалась никчёмным ничтожеством, неспособным пока ни на что путное.

Эта мысль настойчиво впёрлась в её сознание, даже не спросив у хозяйки на то разрешения. Перебирая в голове чего не знает из нужного да не умеет из того, что уметь обязана почитай любая правительница, дочь великих царских супружников пришла ко второму выводу нерадостному, что оказался явным да предсказуемым. Райс даже несказанно удивилась открытию, подумав «да где же были мои мозги раньше-то?».

Она тут же вспомнила, что мама строгая никогда не заставляла дитё непутёвое заниматься боевыми науками да геройскими. Райс осваивала их самостоятельно просто потому, что получалось всё, а значит оттого и нравилось. Мама тащила дочь чуть ли не за уши заниматься науками потусторонними, познавать мир колдовской да неведомый. Настоятельно её в это ученье носом тыкала. Только Райс как могла, увёртывалась, потому что там у неё всё из рук валилось, оттого и не нравилось эта «нудятина». Только тут, в чудо-место посаженная, что насквозь колдовством пронизано, Райс на собственной шкуре почувствовала, как же мало она об этом всём ведает. Как слаба да беззащитна в колдовском поруби.

Тут же посетил вопрос парализующий, самой себе мимоходом заданный: «А что, коли я ни выйду на свободу желанную, пока не разрушу чертог заточения своим колдовством, выученным?». И поняв, что коли это так и задумано, то ей тут, бездари, сидеть вечность целую, вновь принялась рыдать горестно…

Очередное пробужденье было тяжкое да ни в какую неподъёмным на ноги. Сначала никак не могла проснуться да от сна отделаться. Каждый раз вроде просыпаясь, только тут же засыпала заново. Наконец, проснулась окончательно, но не желая вылезать из шкур долго ворочалась. И только позыв к лохани строганой заставил деву спустится с полога. Испила воды колодезной. Умылась, плеснув в лицо остатками. Села на полог скрючившись в три погибели да начала мучатся от безделья.

А мука та была невыносимая. Глазами ничего ни видно хоть выколи, ушами ничего ни слышно будто вовсе нет, лишь сама с собой наедине да своими мыслями. Чокнуться можно от такого сочетания.

Тут пришла в голову идея радостная. Она нежданно-негаданно нашла себе занятие. Райс решила устроить тренировку физическую. Загрузить, так сказать, и тело, и разум усталостью. «Точно», — рассудила рыжая да тут же занялась задуманным.

<

Об авторе

Александр Берник

Россия, Москва

Оставить комментарий

Наши партнеры

Меню

©2018 Все права защищены. ЕВГРАД - Литературный сайт.
один из разработчиков и главный программист Gor Abrahamyan